Два дня
Шрифт:
Магазин через дорогу. Холодный свет фонарей, холодный асфальт.
Он наблюдал, как подъезжали и уезжали машины.
Господи! Как же он истосковался по своему уютному кабинету, знакомому зданию… Там в цокольном этаже имелись торговые автоматы, разменный автомат. Вторник еще не закончился. Протянет ли он на крекерах и леденцах до четверга?
Нет! Ключи от Кэмпбелл-Холла висели на его брелоке, а брелок болтался на крючке у кухонной двери. «И полицейские, – напомнил
Каждый раз, когда субботняя ночь возвращалась к нему – а она теперь всегда была рядом, подстерегала его в призрачных тенях вокруг, – каждый раз она причиняла Хьюстону нестерпимую боль. И эта боль, как лютый и свирепый зверь, терзала его и разрывала на куски.
Хьюстон долго стоял под деревом, не в силах пошевелиться и пытаясь заставить свое сердце остановиться. Но у него это и раньше не получалось. Не получилось и теперь… Значит, ему придется еще некоторое время пожить. И как-то продержаться.
«Раздобудь какой-нибудь еды, – сказал себе беглец. – Делай то, что должен делать». Он посмотрел на магазинчик. Теперь у колонки стоял грузовой пикап.
Хьюстону захотелось, чтобы к нему вернулась бесчувственность – то странное ощущение отчужденности от самого себя, наблюдения за собой со стороны. Но оно почему-то покинуло его, две половинки снова слились воедино. Теперь Хьюстон понимал, что он – не вымышленный персонаж, припавший к вымышленному дереву и ожидающий, когда его создатель подскажет ему, что делать. Теперь на краю леса стоял именно он – Томас Хьюстон, грязный, замерзший и оголодавший. Чтобы убедиться в этом, ему достаточно было взглянуть на свои руки. Они были теперь запачканные и исцарапанные. Но все же это были руки Томаса Хьюстона, руки писателя и преподавателя, не покрытые мозолями от тяжелого физического труда, а привыкшие печатать и орудовать ручкой или куском мела. Ни один семестр не проходил без того, чтобы какая-нибудь студентка не рассыпалась в комплиментах о его руках. Одна из них даже написала в конце семестра в оценочной анкете в ответ на его вопрос «Что в этом курсе лекций вам понравилось больше всего?»: «Ваши руки. Ваш голос. И ваши ягодицы в облегающих синих джинсах».
Эти руки перед его глазами теперь – да, они были его. Но он ненавидел их, желал отрубить… И жалел, что не сделал этого неделю назад. Неужели они действительно когда-то держали перо? Или субботняя ночь все перечеркнула? Они действительно когда-то гладили волосы
сладко пахнущей женщины? Вычерчивали круг страсти на ее груди, ощущали легкое поднятие ее живота, плавный изгиб ее бедер? Неужели эта рука когда-то проникала в ее бархатистую теплую расщелинку, чувствовала, как ритмично пульсируют и сжимаются ее мышцы вокруг его пальцев? Как бы он хотел, чтобы тело Клэр было снова с ним рядом, чтобы ее грудь упиралась в его грудь. Как бы ему хотелось снова погрузить свой член в ее рот, ощутить вкус ее лона и почувствовать, как ее тело сотрясается волнами и эти волны уносят его в сладкое небытие. Он желал всего этого страстно и истово. Но испытать уже никогда не мог. Только такой человек, как Томас Хьюстон, заслуживал такое. А кем он был теперь, беглец не знал. И из его глотки вырывались наружу лишь скулящие звуки. Это были не его звуки. Он никогда раньше не слышал таких звуков.«Ну почему, почему ты покинул ее постель? Это все твое чертово сочинительство. И твои гребаные слова!»
Ему снова стало трудно дышать. Воздуха не хватало. «Дыши, – скомандовал себе Хьюстон. – Вдыхай. Выдыхай!» Больше ничего не получалось естественно. Ничего не происходило само по себе.
Он обмяк, прилип к дереву, силясь оттолкнуть от себя ужасные образы и нараспев читая коре: «Она – темноволосая женщина с зелеными глазами, полная тайн. Ее губы чувственные, но грустные, ноги и руки длинные и изящные, все движения медлительные и томные…»
Глава 17
«Начинается трудное время», – подумал Демарко. Он вымыл и вытер тарелку, ополоснул и высушил руки и подлил в свой бокал еще виски. Не отходя от кухонной мойки, сержант кинул пронзительный взгляд в окно – на маленькую заднюю лужайку, погруженную в темноту. Когда Демарко был моложе, он любил сиживать летними вечерами на ступеньке крыльца, с кружкой пива или чашкой холодного чая в руке, и болтать с Ларейн, пока та облагораживала цветочные клумбы. Больше всего ей нравились желтые нарциссы, лилии и гладиолусы – высокие, величественные цветы, требующие особого внимания и ухода. А Демарко питал пристрастие к бархатцам, хризантемам, тунбергиям и подсолнечникам – ярким, эффектным, цветистым и пышным. А еще больше он любил наблюдать за изящными руками Ларейн, выдергивающими сорняки и рыхлящими почву. Тогда Демарко был искренне убежден, что такая забота о цветах отражает основательность натуры; ему даже в голову не приходило, что под ней может скрываться слабость и неустойчивость духа. Но это было давно, очень давно. И цветы уже больше не росли возле его дома.
Конец ознакомительного фрагмента.