Душница
Шрифт:
Лил дождь, но под навесом никого не было. Шарики в их руках покачивались, вяло тянули за цепочки, как будто надеялись взлететь. За последние дни Сашка уже привык и не обращал на это внимания.
— Ну какой виш-лист… — сказала Настя. — Только чтобы не съедобное — зачем? Игрушку какую-нибудь. Можно, наверное, цветок красивый в вазоне, но чтобы недорогой, хорошо? А, ещё он аудио-книги со сказками любит. Иногда перестаёт плакать.
— А. — Сашка потёр пальцем задубевший нос. — А. Это брату; точно.
Приехала маршрутка, народу — полно.
— Ну, я побежала.
— Ага.
Он посмотрел, как Настя, сложив
Только разбираться ни у папы, ни у мамы времени не было: чтобы держаться на плаву, и так работали с утра до вечера.
Он подумал про день рождения Настиного брата. Глупая идея: устраивать праздник тому, кто не сможет повеселиться. Успокоит это брата или только ещё больше расстроит? Да поймёт ли он вообще, что происходит?
И какой подарок для него выбрать?..
Вечером позвонил Лебединский.
— Ты чего, — спросил, — с Курдиным помирился?
— А?
— Ну вот и я подумал, что фигня.
— С чего ты вообще взял?
— Да так… — уклончиво сказал Лебедь. — Говорят… — Он прокашлялся и как бы между прочим поинтересовался: — Слушай, ты сейчас один?
Сашка оглянулся на кухню, где мама разогревала ужин. Отец, хмурясь, читал в гостиной какие-то распечатки.
— Ну, один. И чего? — спросил Сашка, прикрывая дверь своей комнаты. Сел за стол, переложил мобильный в другую руку, а сам начал малевать на листке блокнота бессмысленные узоры.
— Ты давай поосторожней завтра-послезавтра. Ну, там в школу когда будешь идти. А обратно вообще предлагаю вместе и по людным улицам.
— Сдурел?
— Ты, Турухтун, слушай, что тебе умные люди говорят. Рукопят с того случая на тебя сильно злой. Вроде как собирается со своими тебя заловить.
— Пусть попробует.
— Дурак ты, Турухтун. Они ж психи: если начнут…
Сашка вспомнил, как Рукопят возился в грязи.
— Не начнут.
Лебедь фыркнул.
— Ладно, — сказал, — не начнут так не начнут. Можешь просто по старой дружбе сделать то, о чём прошу?
Сашка нарисовал ещё один завиток. Соединил с соседним. Чуть замешкался, решая, какой будет улыбка и какими — глаза.
— Лебедь, давай с послезавтра, идёт? Завтра не могу.
— А, ну понятно. Опять Настя, да? Наконец-то пригласил в кино? Смотри, Альфредо. Если передумаешь, предложение остаётся в силе.
— Спасибо, Лебедь. Я это ценю, правда. Но завтра никак.
Он нажал «отбой» и какое-то время просто сидел, глядя на получившегося пса. Кудлатого и жизнерадостного, с воздушным шариком в кулаке.
Что бы ни рисовал, рано или поздно завершал таким псом. Как будто это могло помочь понять деда или Настиного брата.
За ужином отец сказал, что пришло письмо из душницы.
— Ждут до конца марта или куррикулюм, или шар. Иначе договор будет аннулирован. «В нынешних непростых условиях для нас является недопустимым расточительством, чтобы ячейки оставались совершенно не занятыми» — и всё в том же роде. Я перечитал договор. Имеют право. — Он вздохнул, как будто собирался сказать что-то неприятное,
но неизбежное. — Может, всё-таки?..Мать, не глядя на него, покачала головой. Продолжала наливать чай, словно ничего не случилось. Так же спокойно сказала:
— Давай не будем опять. То, что написал Бурдыга, никуда не годится, сам знаешь. «Борец за гуманизм», «сложные внутренние противоречия»… если он ещё раз явится сюда, я спущу его с лестницы, этого козла. Если не поможешь, сама справлюсь.
— Пожалуйста, не начинай!.. Хорошо, хорошо, я согласен, Бурдыга слепил очередную агитку. Ну, он всегда такое писал, раньше ты не была против, но, — отец вскинул руки, предупреждая возражения, — ты в полном праве, я не спорю.
— Он шпионил за папой. Если отдать ему рукописи, мы их больше никогда не увидим. А напечатают они только то, что им будет выгодно.
— Сейчас речь не о рукописях, прошу тебя. Лена, нам надо что-то решить. Не Бурдыга — кто тогда? Давай сядем и напишем сами. Или кого-нибудь наймём. — Отец нахмурился и покачал головой: — Вот только за какие деньги…
— Пап, — вмешался Сашка, — а кто вообще их пишет, эти куррикулюмы?
— Да по-разному. Чаще всего нанимают хрониста и рассказывают ему всё, что помнят о человеке. Ну, дают ещё посмотреть фотографии, документы… Потом он пишет, это заверяют люди, которые юридически считаются самыми близкими, памятеобразующими. Если что-то не так, исправляют, конечно. И финальную версию отправляют в душницу.
— А про бабушку писал кто?
— Про бабушку, — сказала мама, — дедушка писал. Вообще-то, про обеих твоих бабушек и про второго деда тоже.
— Только он, — добавил отец, — был поэтом. А мы с мамой ни разу не писатели.
— Слушайте, — сказал Сашка. — Слушайте, а давайте так. — Он сам понял, о чём будет говорить, только когда начал. Ему не очень нравилась эта идея. Совсем не нравилась. Но мама… — А давайте я возьму и до декабря сделаю типа как бы черновик куррикулюма? А вы потом подправите. А?
Отец взглянул на него так, словно на месте Сашки вдруг оказался говорящий енот.
— А учиться когда?
— Да чего там учиться! — с деланным равнодушием махнул рукой Сашка. — Ерунда, до конца года ничего серьёзного уже не будет. Ну, там по геометрии немножко подтяну, а так всё в порядке, честно!
— И на основе чего ты собираешься писать свой черновик?
— Ну-у-у… Вы мне расскажете про деда, а? Мам? И плюс ещё его записи… если, конечно, можно, чтобы я их прочёл.
— Я подумаю, — сказал отец, — насчёт записей. Давай-ка, дорогой друг, мне к воскресенью план работ. Набросаешь — поговорим. — Он переглянулся с мамой и подмигнул ей. Та улыбнулась в ответ — но не обычной своей усталой улыбкой, а настоящей, искренней. Такой, что у Сашки всё запело внутри.
О том, чего это будет ему стоить, Сашка старался не думать. В принципе, решил, это даже к лучшему. Ведь до конца учебного года нужно сделать проект: типа, провести маленькое исследование. Сашка скажет, что займётся изучением жизненного и творческого пути своего знаменитого деда. Вряд ли идею забракуют. И уже никакой Курдин впредь не посмеет вякать про «дикарей, которые не уважают своих предков».
Идея нравилась Сашке всё больше и больше. Он быстро разделался с уроками и достал с полки один из дедовых сборников. Сдул пыль, устроился за столом перед шаром.