Дурак. Книга 1
Шрифт:
— Пустая твоя голова. Натворил ты дел, сынок, ох натворил. Мне уж соседи все рассказали. Я сразу смекнул, что ты первым делом в свои болота полезешь, там отсидишься, да только никак не мог раньше прийти. Псы Осмомысловы чуть ли не весь день по городу рыщут, в каждую бочку заглядывают, под каждым лопухом вынюхивают.
— Да как же? — засопел юноша, крепко сжав кулаки. — Вас? Вас-то?
— Нет, — поднял тятя руку в успокаивающем жесте. — Я все же не последний человек в торговых рядах, да и среди ремесленников уважение имею. Не посмел бы меня князь тронуть. А коль кто из горячих голов бы решил удачу попытать,
Тятя на миг замялся, нахмурился.
— Тебе уходить надо. Крепко владыка за тебя взялся, не спустит обиды. Ввязался ты в свару. — Он ласково, по-отечески вдруг улыбнулся, глядя прямо в глаза сыну. — Эх, непутевыш ты мой. Стоит хоть того?
Отромунд серьезно кивнул.
— Люба она мне. Жить не могу!
Тятя протянул руку и неуклюже, как могут только скупые на чувства мужчины, потрепал парня по лохматой голове.
— Добро. Хорошо хоть удалось улизнуть мне к вечеру, прикрылся задворками да сюда. Вот, — с этими словами мужчина протянул Отеру увесистую котомку, — держи, мать собрала. Да растяни на подольше, все сразу не схарчи. Знаю я тебя, проглота. А теперь пора!
Мужчина слегка покосился в сторону дверного проема, туда, где все также недвижно стоял дядька. Сказал скупо:
— У ворот хоронятся два пса князьих. Я-то через ряды миновал частокол, сюда вышел и аккурат их приметил. Хорошо, успел тебя дернуть, иначе прямо на них бы выскочил. — Он поджал пухлые губы. — Выбраться подальше от острога сможешь?
— А то, — подбоченился юноша, воодушевленный подмогой тяти. — Через мосты за речку, а там уж к Ишему путь-дорога. Коль чего, то дядька выведет, он бывалый.
Тятя посмотрел на замолкшего Отромунда, глядел долго, мягко и грустно улыбаясь, и показалось вдруг юноше, что заблестели влагой глаза отца. Или почудилось. Небось звезды в прорехи крыши искрой брызнули. Мужчина шагнул к сыну и крепко, очень крепко обнял его.
— Усмехнулись тебе в глаза чуры, ох, все никак не привыкну… Благости тебе в дороге, малыш! — прохрипел он прямо в ухо Отеру слегка дрожащим голосом. — Беги.
И молодец, не в силах больше храбриться, ткнулся лицом в пахнущее мокрым тряпьем плечо тяти.
Ночь уже давно замазала сажей все небо, когда юноша и дядька ступили с последних досок моста на раскисшую землю. Перед ними с тихим шелестом колыхалось черное поле, рассеченное дорогой.
— Что ж, — севшим голосом, но стараясь не выдать страха, пробормотал Отромунд. — Идем туда, не знаю куда. Ищем то, не знаем что.
Он изо всех сил старался удержаться, не обернуться, не бросить прощальный взгляд на родной Опашь, туда, где оставалась вся его прошлая жизнь, где оставался тятя, родня… Избава.
Потому что чувствовал, что если глянет, то может не достать ему сил шагнуть вперед. Воротится он, с позором бухнется в ноги князю, станет просить пощады. И знал, что пожалеет неразумного Осмомысл, не сгубит.
Что с дурака взять…
Он не обернулся.
Постоял, собираясь с духом, переваливаясь с пятки на носок, взвесил еще раз в руке ржавый меч-найденыш и, не глядя на дядьку, ожидавшего рядом, выдохнул:
— В путь,
что ли.— Угу, — сказал спокойно тот как ни в чем не бывало. Будто каждую ночь доводилось уходить в страшный, полный чудищ и опасности мир.
И они неспешно двинулись по дороге.
Где-то в дальних лесах завыли дикие упыри.
Лист Ведающих: Упырь дикий
Облик.
Страшен видом упырь. Ликом и телом он как умран-мертвец, с плотью гниющей, с трупным смрадом, однако ж посмертие исказило его черты — имеет он острые когти, длинные руки и пасть такую, что способен и кость, и жилы разгрызть. Бельма белые вместо очей. Быстр и ловок.
Обиталище.
В давние времена нечасто можно было встретить эту нежить. Разве что какая волшба лихая или недобрый мор вытаскивали упыря из земли, однако ж в теперешние времена вдосталь их по лесам и полям рыщет. Злая сила витает над Русью, оттого и не лежится покойникам в могилах.
Норов.
Кровожаден упырь да лют неимоверно. Движет им жажда плоти, людской ли аль звериной, не важно. Все на своем пути готов растерзать, разорвать.
Вняти.
Помнить следует, что гораздо опаснее обычного мертвяка упырь. Сильнее и ловчее он. А еще каждому наказ — коль умрет в урочище знахарь аль ворожея, то непременно нужно все обряды защитные провести, потому как по смерти обернуться может даже добрый волшбарь в тварь мертвую, дикую, потому как сила чаровная берет свое. Но самыми лютыми упырями становятся чернокнижники умершие, кто пред Пагубой свой долг не выполнил, зла недостаточно причинил — тогда-то становится он не умруном, колдуном мертвым, а беспамятной тварью кровожадной.
Раньше, говорят, упыри да прочая мертвячина хоронились днем, страшились света. Нынче бродят и нипочем им ни солнышко, ни заря утренняя.
Борение.
Как и многая нежить, боятся упыри огня и железа. Так что любому путнику наказ в дорогу без доброго оружия не идти, а по темноте костры жечь на привалах.
Лист Ведающих: Упырь-служка
Облик.
Всем обликом схож упырь с диким своим родичем, да только порой умруны, что нежить сию подняли, облачают их для большей защиты в куски доспехов. Мнят себя пастыри мертвых воеводами.
Обиталище.
В отличие от дикого, упырь-служка всегда при хозяине. Куда укажет Воля умруна, туда и идет. Но не может, как и любая другая нежить, отходить он далече — разорвется связь, и тогда рухнет грудой гнилой плоти упырь, потому как поднят он с погоста волшбой черной, и без нее существовать не способен.