Дубравы
Шрифт:
Йыван на своей шкуре познал ее тяжесть, видел, что на войне нелегко всем. И вести доходили самые тревожные. С каждым днем становилось все сложнее. Куда ни глянь — массовое отступление. Солдаты перешептывались, тайком от офицеров передавали друг другу разные новости. Никто не мог проверить тревожные слухи — правда это или нет?! В одном были твердо убеждены — на фронте винтовок не хватает. Нередко пополнение вливалось в боевую линию безоружным, с приказом подбирать винтовки убитых солдат... Йывану шепнули, что три миллиона винтовок получено из Америки. Каждая оценивается в двадцать пять рублей золотом. Будто бы приходят винтовки и японские. Но все тонет, как в море. Йыван не знал — верить или не верить,
Йыван часто раздумывал над тем, как трудно воевать безоружному солдату! С берданкой далеко не уйдешь... А как достается жителям прифронтовых земель: латышам и литовцам! Бросают все хозяйство на произвол судьбы, бегут на восток. Нет порядка, да и некому его установить. Смотреть страшно на разбитые повозки, на обезумевший скот, брошенный на произвол.
Идет война, уничтожающая все живое. Порой где-то торжественно голосит глупый петух, возвещая приход нового дня. Но дни эти не приносят людям радости. Верующие обращали взоры к небу, прося милости у бога. Но небо оставалось глухим. Мольбы ни до кого не доходили. Никого не волновало народное страдание, не смущала народная скорбь...
Русские воины все отходят и отходят в сторону Августовских лесов. Дальнобойная вражеская артиллерия бьет без промаха — снаряды долетают до армейских частей.
Раненые тщетно ждут помощи на дорогах. Умирают солдаты на полях сражений, а мирное население — по дороге на восток. Куда ни глянь — бегут люди с насиженных мест, только на ночь где-нибудь приткнутся ненадолго, чтобы передохнуть. Утро — начало нового отхода на восток.
Однажды Йывану довелось увидеть наступление вражеских шеренг. Солдаты шли, гордо выпрямившись, подтянутые, уверенные. Ни малейшего колебания — все вперед и вперед. Словно им все нипочем — ни пули, ни снаряды. Вымуштрованы, видать, как следует. Но каждый взрыв нарушает их стройные ряды. Кто-то падает, сраженный пулей. Но оставшиеся в живых, не оглядываясь, продолжают, как заведенные, шагать дальше. Своей стойкостью они стремятся посеять панику, доказать, что они несокрушимы. Немцы держат строй, хотя их шеренги на глазах редеют.
Йыван наблюдал эту организованность с душевной болью. Не оснащены так хорошо русские солдаты, не обучены. Да и кому учить? Многие командиры полегли на полях сражений. Вот командование и нашло выход из затруднений. Всех солдат-«грамотеев» начали откомандировывать в тыл, распределять по школам прапорщиков. Три-четыре месяца — и готов офицер! Из кавалерии солдат переводили в другой род войск — видно, к том была нужда.
Йывана тоже направили на учебу, но только в пехотную школу. А ему не хотелось расставаться с эскадроном. Офицер, выдавая документы, поймал недовольный взгляд Йывана, улыбнулся:
— Ну что ты нос повесил? Не огорчайся. В другие-то школы сынов дворян зачисляют. А ты, как есть, от земли мужик!..
Йывана друзья провожали сердечно. Все жалели, что уходит от них славный, незлобивый, неглупый человек. Командир эскадрона Кучевальский в благодарность за верную службу вручил ему от себя двадцать пять рублей.
— Не поминай лихом! — сказал он на прощанье. — Всех тебе благ! Хорошим ты был солдатом, смелым и находчивым.
Глава одиннадцатая
Йыван прибыл в Витебск. Там его освидетельствовали, проверили документы. Направили в Казань. Счастье Йывана невозможно представить. Он чуть было не выразил свою радость вслух. Казань — ведь это почти родные места! Он сможет побывать дома, увидеть родных, побродить по знакомым лесам. Не будет видеть этого кошмара. Ног под собой не чует —
«Домой! Домой! На родину!»Из Витебска он быстро добрался до Смоленска. Вот в Москву попасть было трудно, а миновать — невозможно. Все поезда проходят через Москву. Составы шли как бог на душу положит, расписания никакого не было. Пассажирские шли редко, все переполненные. Двери теплушек накрепко задраены — не попадешь! А что на вокзале творится! Беженцы голодные, оборванные. Их не счесть — тьма-тьмущая. И на скамьях, и на полу — все вповалку. Дети плачут, женщины в отчаянье о чем-то просят, хватают военных за полы шинелей. Солдаты сами без места. Кто-то отстал от части, раненые лежат прямо на полу. Каждый поезд осаждают, берут с боя, но без особого успеха. Много голодных, купить нечего, да и не на что. Галдеж, толкотня, беспорядок! Мученье, да и только. Есть и мертвые, их не выносят. Зловонье, мухи, нечистоты...
Увидел с перрона Йыван эшелон с солдатами, но они к своим теплушкам никого близко не допускали. Отказали и Йывану. Пользуясь затянувшейся остановкой, он разыскал служебный вагон, где едет начальство. Проник туда чудом и какому-то офицеру объяснил, что он человек военный, должен в кратчайшее время попасть к месту назначения — в Казань. Ему не отказали, но и разрешения не дали. Прорвись, мол, если сможешь. В составе едут железнодорожники и офицеры. Пустят — хорошо, откажут — пеняй на себя.
«Будь что будет!» — решил Йыван. Влез в вагон. Там — офицеры. Йыван отдал честь старшему по чину — штабс-капитану. Показал бумаги.
— Ну что ж, захватим, — сказал офицер, бегло просмотрев документы. — С передовой... Направлен в Казань, в пехотную школу.
Йыван огляделся — офицеры смотрели на него дружелюбно.
— Пусть едет! — сказал кто-то. — Не будем протестовать.
Йыван облегченно вздохнул.
— Только уж не обессудь! — улыбнулся штабс-капитан, — Устраиваться на полу придется.
— Где только воину спать не приходится! — улыбнулся Йыван. — Особенно кавалеристу. Спасибо за гостеприимство.
Йыван присел на пол, искоса оглядел всех по очереди. Строевой только штабс-капитан. Остальные интенданты. Сами не воевали, о боях знают по рассказам. Расспрашивали Йывана, где он сражался, каково настроение у солдат. На Йывана смотрели даже с некоторой завистью. В их глазах Йыван — настоящий герой, чудом оставшийся в живых.
Йыван, наверное, никогда не сможет забыть того, что видел в Смоленске на вокзале. Об этом он умолчал, но ужас железным капканом сжимал его сердце. Что же будет дальше? Что станет с детишками? Кто поможет раненым?
Его попутчики спокойно играли в карты, их, видимо, ничто не волновало. Они поделились с кавалеристом едой — хотя она была скудная: немного хлеба да консервы какие-то. Видно, и офицерам не так уж сладко приходилось во время войны. Вот только почему они едут не на фронт, а с фронта — Йыван так и не понял. Спросить не решился, а никто об этом не заговаривал. Как будто все в порядке вещей.
Через двое суток рано утром состав прибыл в Москву. Йыван очутился на Александровском вокзале. Там тоже царила неразбериха, узнать ничего невозможно. Он метался между железнодорожными кассами, устал, решил перекусить.
Подкрепившись в чайной у вокзала, где все утопало в табачном дыму, столы никто не убирал, на полу поблескивали лужи, Йыван вернулся к кассам. Тут ему повезло. Удалось оформить проездные документы. Поезд, как сказали, отправлялся в Казань в четыре часа дня. Несколько часов свободных, ничем не занятых! Что делать? Куда податься?
Йыван по Тверской улице не торопясь дошел до Кремля. По дороге любовался домами, оглядывал куда-то спешащих людей. Суета сует. А мусору, хламу всякого!.. Площади, видать, давно не убирались. Кое-где было даже свалено в огромные кучи трофейное оружие.