Дружество Кольца
Шрифт:
Утро задалось неяркое: на востоке, за длинными, похожими на очерченные алой каймой клочья небеленой шерсти облаками просматривалась тусклая желтизна рассвета. Низкое небо предвещало дождь, но светало быстро. Среди влажно-зеленой листвы ярко рдели цветущие бобы.
Пиппин выглянул из западного окошка — вниз, на озерцо тумана. Над долиной Ветлинки туман поднимался густыми, мутными клубами. Слева, с холма, исчезая в белесой хмари, струился поток. Ближе, прямо под окном, лежал цветущий росистый сад, обнесенный серой изгородью. И нигде не было ни единой ивы.
— С добрым утром, малыши! — воскликнул Том, распахивая восточное окно и впуская свежий, напитанный запахом дождя воздух. —
Угрозу Тома хоббиты, разумеется, всерьез не приняли, но и упрашивать себя не заставили. Завтракали основательно, пока стол не опустошили. Хозяев на сей раз с ними не было. Том хлопотал по дому: то громыхал кухонной посудой, то с дробным топотом взбегал и сбегал по лестницам, а порой обрывки его песен доносились из открытого окна. Распахнутые окна столовой выходили на подернутую дымкой долину. Со ската крыши покапывало, а к тому времени, когда хоббиты покончили с завтраком, облака сомкнулись полностью, затянув небо, и лес скрылся за серой стеной проливного дождя.
Сквозь его шум откуда-то сверху пробивался звонкий голос Золотинки. Слов хоббиты разбирали немного, но и без того было ясно, что она поет о дожде и песня ее сама подобна дождю — очищающему и животворящему. Она пела о том, с какой радостью ожидает ливня иссохшая земля, о чистых родниках, что, сбегая с холмов, питают реки, устремляющиеся к дальнему морю. Хоббиты заслушались. Фродо, признаться, радовался погоде, сулившей задержку в этом гостеприимном доме. Идти-то придется — это он понимал, но хорошо хоть не сегодня.
Налетевший с запада верховой ветер пригнал еще более тяжелые и набухшие тучи, которые прорвало над Курганами. Ливень приударил с новой силой, так что садовая дорожка, на которую из открытой двери смотрел Фродо, превратилась в пузырящуюся молочную речку. Том Бомбадил обежал угол дома, размахивая руками, словно отгоняя дождевые струи, и — надо же! — перепрыгнув порог, действительно предстал перед хоббитами совершенно сухим, только башмаки намочил. Их он снял и поставил поближе к камину. Усевшись в самое большое кресло, хозяин поманил хоббитов к себе.
— Этот дождь не просто дождь, — объявил он. — Уборка осенняя. Золотинка моя это все затеяла. Что вам хлюпать по дождю? Оставайтесь дома. У камина посидеть да послушать Тома.
Они слушали, и им довелось услышать немало удивительного и чудесного. Порой Том говорил будто бы сам с собой, но вдруг из-под кустистых бровей на хоббитов устремлялся взгляд ослепительно синих глаз. Время от времени рассказ сам собой перетекал в песню: Том даже поднимался с кресла и продолжал, пританцовывая. Он вещал о цветах и пчелах, о повадках деревьев, о добрых и недобрых лесных тварях и о бесчисленных тайнах, скрытых в зарослях куманики. Хоббиты слушали с замиранием сердца и все лучше понимали, что Заповедный Лес живет своей, непостижимой для чужаков жизнью, а они в нем лишь незваные назойливые пришлецы. Не раз и не два в рассказе упоминался Дядька Ива. О нем Фродо узнал даже больше, чем хотел — слушать такое радости было мало.
Слова Тома раскрыли перед хоббитами сердца деревьев, их странные, зачастую темные помыслы, которые исполнены недоброй зависти к существам, вольно бродящим по земле, — грызущим, рубящим, ломающим, жгущим, — ненавистным злодеям и супостатам. Заповедный Лес не зря считали древним: он представлял собой один
из последних островков Извечного Леса, некогда покрывавшего всю землю. Здесь еще жили праотцы деревьев, что старели не быстрее, чем горы, и помнили те времена, когда только они владычествовали над миром. Несчетные годы напитали их мудростью, а заодно — гордыней и злобой. Но не было среди них никого опаснее и коварнее Дядьки Ивы с его прогнившей сердцевиной. Песней и мыслью он повелевал ветрами по обе стороны реки. Алчно впитывая земные соки, он, словно выпуская корни и раскидывая загребущие ветви, распространял свою волю и власть, пока не подчинил себе почти весь лес — от Тына до взгорья.Внезапно, подобно прихотливому ручью, то струящемуся среди осоки и лилий, то журчащему по камушкам, то прыгающему с холмов водопадом, повествование отвернуло от леса и устремилось к Великим Курганам. Словно воочию предстали перед хоббитами зеленые холмы. Они были изрыты пещерами и увенчаны кольцами каменных зубцов. Блеяли овцы. На холмах воздвигались грозные крепости. Маленькие княжества беспрерывно враждовали между собой, и юное солнце окрашивало багрянцем алчущие крови мечи их владык. За каждой победой следовал разгром: рушились башни, полыхали дворцы, и пламя вздымалось к небесам. Золото грудами сваливалось в усыпальницы властителей: над ними воздвигали каменные своды, засыпали сверху землей, и скоро могилы уже забытых правителей зарастали травой. Снова, уже недолго, бродили, пощипывая траву, овцы, а потом холмы опустели. Откуда-то издалека наползла Тень, она растревожила кости усопших. Могильная Нежить бродила по лощинам, бряцая кольцами на длинных холодных пальцах и позвякивая золотыми цепями. Каменные венцы на макушках холмов щерились в лунном свете, словно обломанные зубы.
У хоббитов и самих зубы стучали от страха. Слухи о жуткой Нежити, обитавшей где-то в Курганах за лесом, доходили и до Хоббитании, но эти рассказы были не из тех, которые хоббитам нравилось слушать, даже удобно устроившись у камелька. Все четверо разом вспомнили, что дом Тома Бомбадила примостился совсем рядом с этими мрачными холмами. Они беспокойно заерзали, стали переглядываться и на время утратили нить повествования.
А когда ухватили ее вновь, рассказ Тома блуждал по временам, лежавшим за пределами памяти, по тем временам, когда мир был иным. Том пел о древних звездах, светивших над землей, на которой еще никого не было, кроме Перворожденных эльфов.
Неожиданно он умолк и закивал головой, будто задремал. Речь его заворожила хоббитов; да что хоббитов — казалось, она прекратила ветер, иссушила тучи, прогнала день и зажгла на небе белые огни звезд. Вправду ли прошел день и наступил вечер, один ли это был день — Фродо не имел ни малейшего представления. Ни голода, ни усталости он не чувствовал — одно лишь безмерное изумление.
Тишина заполнила комнату, она словно бы распространилась на весь подзвездный мир. Фродо охватил неожиданный страх перед этой всесветной тишиной, и он спросил:
— Кто ты, Хозяин?
— А? Что? — Том встрепенулся, глаза его блеснули во мраке синевой.
Заговорил он тихо, даже не напевая:
— Вы хотите знать имя? Но что в нем? Лиши вас имен, разве вы не останетесь сами собой? Впрочем, вы молоды. Я… Я Старейший — вот единственный ответ. Именно так, друзья. Том здесь был прежде рек и деревьев. Первую каплю дождя помнит он, первый желудь. Я первым протаптывал здесь тропы, на моих глазах пробудились народы — великие и малые. Прежде королей, Курганов, прежде Могильной Нежити был здесь Том. Он был здесь, когда эльфы ушли на запад, до того как разлилось Море. Он знал время, когда подзвездная Тьма не ведала страха — прежде чем явился Темный Властелин.