Чтение онлайн

— Вон идут девочки, ну, подойди. Трус же ты…

Веня подзуживал:

— Он умеет ловко знакомиться в любом месте и в любых положениях.

Ему-то легко. В нем есть что-то независимо-надежное, к чему безоглядно тянутся женщины.

Мы с Батей глядели на девочек с одной и той же мыслью. Эта мысль застила истинные отношения — наше чистое обожание. Не могли лицемерить, и поэтому отношения с ними были фальшивыми. В Бате это выражалось бравадой и грубостью, и это отпугивало.

— Дай сотню, — сказал пьяненький Веня. — Завтра отдам.

— Пиши расписку.

На расписку он наложил резолюцию: «Х… вам в нос!»

Когда мы остались с Батей, он сказал:

— Во

время учебы в университете у него погибла любимая девушка, красавица с его курса, — бросилась с двадцать седьмого этажа университетской высотки. Почему, никто не знает. С тех пор он стал уходить в себя.

Кажется, я стал больше понимать Веню.

Батя, расставаясь, ухватил мое плечо.

— Скажу моей, что был у тебя. Ничего, старик? Давай вместе зайдем, и ты мимоходом скажи: «А хорошо мы у меня выпили на пару юаней».

Это его манера — навязывать свои заботы другим.

Вспоминаю детство на окраине города, где бегал в «зону отчуждения» на сопку над заливом, заполнившим все своим сиянием.

Мимо меня прошла третья мировая война между Западом и Ближним Юго-Востоком. Время, когда наша система перестала быть авторитарной. Оппозиция сумела проникнуть в низовые структуры власти, и постепенно свалила авторитаризм и коррупцию. Жизнь изменилась. Анемичная власть стала подобна ненужному отростку тела — аппендиксу.

Население планеты сократилось, но не только из-за войны. Рождение детей потеряло былое значение, потому что в силу развития технологий удлинился срок жизни, и созданы эффективные таблетки от зачатия. Хотя биологические часы не позволяют человеку желать продления.

Вопреки предсказанию Стивена Хокинга, стало понятно, что земля не вынесет еще тысячу лет, и надо уже сейчас думать о колонизации новых пространств. Об освоении глубин океана, где можно строить подводные станции-города (у островов Океании уже построено несколько подводных городов). О переселении на другие планеты. Стать атлантами и уранитами. Или ограничить рост населения.

Я учился в школе ЕГЭ, у меня было клиповое сознание, привычка ловить кайф в Интернете. И даже не догадывался, что это не по моей вине. Информационная цифра победила простое слово, написанное от руки.

К родителям, как и событиям истории, я был равнодушен, как к естественному течению жизни, с ее жесткими рамками, — с ними не имел общего внутреннего пространства. Они не понимали моих бед — классический барьер между детьми и взрослыми. Самые не понимающие друг друга — родные.

Казалось, я не способен любить. И — никакого желания мечтать о любящей семье.

Но любил путешествовать во всемирной электронной сети. Терпеть не мог выставленных в интернете фотографий сверстников, себя любимых, в поисках себе подобных, хотя, наверно, тоже был нарциссом. Погружался в древнюю историю, где восходит, как в первый день творения, первозданное утро счастливого детства древних греков, видел, как строились первые неуклюжие корабли с парусами-криптограммами. И снова — мир первозданный невиданный, заря на мачте триремы горит! И где-то, в открытой снова Колхиде руно очарованное манит. И строительство пирамид бессмертия, мраморных дворцов суровых бородатых царей, ослепленных величием мира за ойкуменой. Наверно, в моих генах живут предки, я люблю то, что любили они.

Короче, как сказал философ Бердяев о малолетках в интернете, во мне было что-то исключительное — не слияние ни с чем, и в то же время слияние со всем.

С тех пор прошел славный путь от замкнутой в себе исключительной личности до понимания,

что моя судьба как-то связана с нашей общей судьбой.

В моем сознании как бы ходили волны, то опадающие, обнажая дно, забитое всяким дрязгом, то наполняющие меня полноводным сверканием. Когда находит то, что называют вдохновением, могу увидеть чужую душу как свою, и тогда весь состав моего существа меняется, исчезает одиночество замкнутости в себе.

Но редкое счастливое возбуждение пропадает. И тогда я трезвый гражданин, не видящий в работе, вокруг ничего исцеляющего. Сижу в бесчувственном сером существовании, не умея видеть метафорами Бога или Дао.

Переход в трезвую обыденную жизнь почему-то кажется мне трагедией. Может быть, потому, что раньше мышление коллективного бессознательного ходячими штампами было нестерпимо лишь отдельным людям, а сейчас оно дико и архаично многим, даже таким, как я.

И тогда кажется, что никому не нужен, хотя окружен людьми, и мне никого не нужно. Как все, что замкнуто в себе, как и я замкнут — в своей оболочке. Просыпаюсь — и неизменно я, я, и так каждый день, всю жизнь, всегда ношу в себе это уникальное «я» — в разных ситуациях: в детстве, молодости — убегающее от одиночества и страшно далекое от народа, потому что не мог осознать мою связь с событиями, реальностью и историей. И после смерти войду в какого-нибудь «я», и тот не сможет вырваться из моей оболочки. Человек хочет любви — ко всем, и всех — к нему, но за своей оболочкой видит лишь равнодушно проходящих мимо. Так и проходящий — видит его равнодушие. И так — все: ходят мимо друг друга, не узнавая друг в друге близких.

Мир не дает любить: слишком огромен и равнодушен. Где же прячутся другие, так же «в себе» всю жизнь? Неужели это фатально? Иного не может быть. Надо понять, и успокоиться.

Не остается ничего после смерти. И только одно утешение — возможность оставить после себя нечто, что может продлить твою необыкновенную пустую жизнь. Но если так и не смогу ничего оставить?

Но я знал, что это преходяще.

Как боль моей судьбы, что так ясно чувствую, сделать всеобщей? Как слиться с общей судьбой? То есть с тем, что не вызывает любви.

Человек сам создает в себе настроение, доходит до прозрения, что смерти нет. Только в озарении, что другие — это я, со всеми моими болями, потерями и надеждами, вспыхивает близость ко всем. Что такое — «отдавать себя другому»? Это значит любить его как самого себя. Только в любви и поэзии оболочка «я» исчезает.

Я искал у философов ответы на эту загадку, спотыкался над фразами философской книжки, вроде: «Сокрытость онтического человека, неспособного в своей сингулярности разомкнуть онтологического человека в просвет бытия». И понимал! Какие-то галлюцинации догадок вспыхивали в голове. Такое впечатление, что читал философию один, в пустоте. Больше никому это не приходило в голову, что такое можно читать. Вот бы осмеяли дебилы-одноклассники!

Но душа молчит. Приходится умственно вертеть с разных сторон воспоминания о состоянии, когда приходило вдохновение. Слова мелеют, порхают отдельно от чувств. Повторяю угаданные раньше звуки записанных в дневник стихов: «Огромный день мой раздувает горны каких-то новых сил — я сумерками их…», как в ритуале, повторяю их, чтобы вызвать озарение. Что это — любопытство испытать какое-то наслаждение, вроде секса, или это из трагического надлома внутри?

Слова Вени о том, что надо любить, чтобы приходило озарение, я всегда знал по опыту писания стихов, когда мир вдруг становился ясным и гармоничным, и я любил, жалел его. Но как удерживать в себе это слабое мерцание?