Драконья погибель
Шрифт:
«Почему золото, Моркелеб? Неужели это оно привело тебя сюда?»
Он снова положил голову на лапы, и металл вокруг запел, откликаясь драконьим именем.
«Золото и мысли о золоте, — сказал он. — Мне все надоело. Жажда обладания пришла, когда я спал. Знаешь ли ты, колдунья, что значит золото для драконов?»
Она вновь качнула головой.
«Только то, что они жадны до него, как и люди».
Он фыркнул, и розовато-алое свечение очертило краешки его ноздрей.
«Люди, — размягченно произнес он. — Что они понимают в золоте! Они не знают, ни что оно такое, ни чем оно может стать. Подойди сюда, колдунья. Дотронься до меня и вслушайся в мои мысли».
Дженни заколебалась, опасаясь
Она услышала тысячи бормочущих голосов — золото повторяло тайное имя дракона. Смутные неуловимые ощущения вдруг прояснились, блеснули, обрели пронзительную изысканность. Дженни уже чудилось, что она в силах различить голос самой малой золотой вещицы; она слышала гармонический изгиб сосуда, пение каждой отдельной монетки, нежный звон, заключенный в кристаллическом сердце алмазов. И память, разбуженная этой невыносимой нежностью, отозвалась собственными воспоминаниями: вновь возникли голубиных оттенков сумерки над Мерзлым Водопадом, зимние вечера с Джоном и детьми в Алин Холде, медвежья шкура перед очагом… Счастье, которому не было названия, сломало вдруг какую-то плотину в сердце Дженни; она начинала понимать, о чем толковал Моркелеб.
Музыка стихла. Дженни открыла глаза и почувствовала, что лицо ее увлажнено слезами. Оглядевшись, она подумала, что, наверное, имя дракона будет теперь звучать в этом золоте вечно.
Наконец она сказала:
«Одни говорят, что золото, побывавшее у дракона, отравлено… Другие
— что оно приносит удачу… Нужно быть тупицей, чтобы не почувствовать, как оно пропитано тоской и музыкой…»
«И это тоже», — шепнул его голос в мозгу.
«Но ведь драконы не добывают и не плавят золота. Только гномы да люди…»
«Мы — как киты, что живут в морях, — отозвался он. — Мы не создаем вещей. Они не нужны нам, обитающим на островах между камнем и небом. Мы лежим на скалах, под которыми таится золото, но оно слишком рассеяно в недрах. Только чистое золото способно петь. Теперь понимаешь?»
Она понимала. И совсем уже не боялась его. Присев рядом с шипастым плечом, подняла золотую чашу, и драгоценность, казалось, сама повернулась у нее в руках; Дженни могла теперь отличить ее от дюжины точно таких же. Отзвук металла был чист, музыка драконьего имени пропитывала чашу подобно некоему аромату. Дженни впивала завершенность ее изгибов, гладкость полировки; ручки изображали двух девушек, зацепившихся волосами за ободок чаши; в крохотных венках можно было различить лилии и розы.
«Моркелеб убил ее владельца, — говорила себе Дженни. — Убил ради того, чтобы наслаждаться этой музыкой…» И все-таки, несмотря ни на что, ей было трудно оторвать взгляд от чаши.
«Как ты узнал, что здесь золото?»
«Ты думаешь, что мы, живущие сотни лет, ничего не знаем о людских путях? Где они строят города, с кем торгуют и чем? Я стар, Дженни Уэйнест. Даже среди драконов моя магия считается великой. Я был рожден еще до того, как мы пришли в этот мир. Я чую золото в недрах земли и могу найти его тропы с такой же легкостью, с какой ты находишь воду с помощью прутика. Золотая груда возле Хребта всплыла сама, как всплывает огромный лосось во время нереста».
По мере того, как слова дракона звучали в ее мозгу, перед глазами проплывала земля — такая, какой он видел ее с высоты: пестрый ковер — лиловатый, зеленый, коричневый. Дженни различала черно-зеленые чащобы лесов Вира: нежные, по-зимнему хрупкие облака дубовых крон вытеснялись к северу грубыми
остриями елей и сосен. Она видела бело-серые камни обнаженного Уинтерлэнда, радужно расцвеченные плесенью и мхом; видела всплески чудовищных лососей, летящих вниз по реке и настигаемых тенью драконова крыла. На секунду ей даже показалось, что воздух выталкивает ее, как вода; по телу прошла упругая плотность холодных струй…И тут разум Моркелеба сомкнулся, как челюсти. Ловушка захлопнулась. Со всех сторон подступила душащая темнота, которую не могло одолеть даже колдовское зрение Дженни. Горло сдавили отчаяние и ужас. Злорадный взгляд дракона, казалось, следил за ней отовсюду.
Затем, как учил ее Каэрдин и как поступала она потом всю жизнь, Дженни заставила страх утихнуть и, замкнувшись в пределах своей скудной маленькой магии, принялась кропотливо — руну за руной, ноту за нотой — составлять заклинание, вкладывая все силы в каждое новое его звено. Горячая ненависть дракона клубилась вокруг, и все-таки в ней открылась, брызнула на секунду светом крохотная брешь, и в эту брешь Дженни метнула музыку драконьего имени, превращенную заклятием в копье.
Разум его вздрогнул и отпрянул. Зрение вернулось, и Дженни обнаружила, что стоит по колено в груде золота, а перед ней отступает, пятясь, огромный черный силуэт. Не давая ему времени опомниться, она ударила новым заклятием, вложив в него всю свою ярость, вплетя в мелодию руны боли и разрушения — те самые, с помощью которых заговаривала гарпуны. Однако точь-в-точь, как в той давней схватке с бандитами на распутье, ненависти Дженни не испытывала — просто иначе было нельзя. Дракон дернулся и уронил гривастую голову на жалобно звякнувшую золотую груду.
Вне себя от ярости и разрушительной магии Дженни бросила злобно:
«Ты не овладеешь мною, Моркелеб, ни колдовством, ни золотом. Ты мой раб и выполнишь все, что я прикажу. Именем твоим говорю: ты уйдешь отсюда и никогда не возвратишься. Ты слышишь меня?»
Изо всех сил Дженни пыталась сломить его сопротивление, но уже чувствовала, что это не в ее власти, что он сейчас вырвется из тисков ее воли и… Инстинктивно она отступила на шаг, глядя, как он, отпрянув к стене, поднимается, словно гигантская кобра, ощетинивая смертельную мерцающую чешую.
«Слышу, колдунья», — прозвучал в мозгу его шепот, и ей показалась, что Моркелеб сам безмерно удивлен собственными словами.
Молча повернувшись, Дженни покинула храм и пошла туда, где смутный квадрат света обозначал внутренние врата, соединяющие Рыночный Зал с Большим Туннелем.
12
Дженни опомнилась лишь на гранитных ступенях Внешних Врат. Прежде всего ее поразило, как мало страха испытала она перед Моркелебом — лицом к лицу с его золотом и яростью. Мышцы болели: хрупкое человеческое тело явно не предназначалось природой для столь великой магии. Голова, однако, была ясной, что особенно удивляло Дженни, привыкшую к тому, что малейший шаг за пределы ее скромных возможностей немедленно отзывается разламывающей головной болью. Ошеломление не проходило: кому как не Дженни было знать, сколь глубока и сильна магия дракона и сколь ничтожна ее собственная!
Вечерний ветер остудил лицо. Солнце ушло за кремнистый западный гребень, и, хотя небо было еще светлым, развалины уже погружались в озеро тени. Вечереющая Долина жила своей маленькой жизнью, не имеющей отношения ни к людям, ни к дракону: Дженни слышала скрип сверчка под обугленным камнем, шорох беличьих любовных игр, трепет зябликов, устраивающихся на ночлег. Там, где дорога огибала груду камней, когда-то бывшую домом, в зарослях сорняка лежал человеческий скелет. Истлевший мешочек с золотыми монетами валялся рядом. Дженни взглянула — и металл запел.