Дождь поющего огня
Шрифт:
Какой-то мальчуган бросил камнем в Артемия. Камень отскочил от щеки и чавкнул грязью, упав наземь. Ни один мускул не дрогнул на щеке Странника. Один из мужчин сердито выругался и пригрозил сорванцу пальцем.
Время текло и ничего не менялось, кроме того, что народу вокруг заметно прибавилось.
И Герман, и Артемий чувствовали каждое движение вовне, звук, взгляд... Мир, пронизанный духом, ожидал знака судьбы.
И мгновение грянуло.
Стройная женщина с обезображенным шрамами, лицом протиснулась к краю образованного толпой круга. Загадочная даль взгляда добавила непонимания сцене смертельного противостояния. Один из зевак грубо
Рок трубит в горн праведности.
Веко Артемия дрогнуло. Доли секунды разрушения единения оказалось достаточно. Меч Германа сверкнул солнечным бликом, тело странника ощутило прикосновение ледяной остроты стали. Артемий отклонился назад и в падении рубанул наискось, снизу-вверх, вскрывая живот царского офицера до самого хребта.
Сила выпорхнула из распахнутых врат плоти. Герман сложился пополам и опустился на колени.
– Красивый удар, господин Дождь. Браво!
– прохрипел он, улыбнувшись кровавым лицом.
– Случается всякое, - тихо сказал Артемий.
– Случается... Но теперь уходи прочь. Не стоит... веселить толпу... душе - щепательными сценами.
Глаза Германа закрылись, лицо расслабилось и, казалось, озарилось безмятежностью и покоем. Он упал набок и испустил дух.
В вдалеке послышались крики и топот копыт. Толпа взволнованно зашумела.
Артемий стал на ноги и ощупал рану. Клинок Германа разрубил кожу и скользнул по ребрам, не причинив особого вреда органам. Хотя крови вытекло предостаточно. Голова закружилась, и ему пришлось сделать пару глубоких, отдающих нестерпимой болью вдохов, чтобы не потерять сознание.
"По-моему до тюрьмы совсем рядом" - подумал Артемий.
Тяжелая рука в латных перчатках легла ему на плечо.
– Ты еще позавидуешь участи Германа, вонючий колдун.
– Прогремел голос, сильно отдающий железом.
Когда вернешься?
Спросят небеса, -
Какую полночь ты осветишь зрением?
В какую пропасть прыгнешь для полета?
И чьим объятьям нежность подаришь?
12 Дождь поющего огня
Холодные камни подвалов не слышат криков героев. Лишь скупой стон между куплетами песни или раскатами смеха огласит полумрак багровых теней, языки пламени в угрюмой жаровне вспыхивают поярче, предвкушая грядущее пиршество.
Если они герои...
Артемий улыбается и сыплет прибаутками при каждом ударе кнута. Палач скалится от напряжения, шунтируя полученную в бою рану раскаленным железным прутом, а его жертва наизусть цитирует сонет Шекспира. Палач ухмыляется, его не проведешь так просто, он печенью ощущает сладость страдания, таящегося за любой маской, в том числе и за маской героя. Вот когда его ремесло превращается в настоящее искусство.
– Славный мужчина, воин, - приговаривает палач нарезая кожу спины ровными полосами.
– Хочешь, я могу и захныкать, предлагает Артемий,- или даже навалить в штаны.
– Не надо, голубчик,- шипит палач,- мне достаточно маленькой дрожи, крохотного подергивания твоего века.
Артемий
трясется всем телом и часто моргает.– Побалуйся, побалуйся, милочек, я видел разные способы борьбы с самим собой. Борись не борись, суть проступит непременно. Как ни кривляйся, а сегодня я поем до отвала. Не хочешь маникюра на ногти или лечебную клизму? Говори, говори, я не стану затыкать твои сахарные уста.
– Настоящего чуда не хочешь? Спросил Артемий.
– Какое еще?.. Попробуй.
– Играть так, играть.
– И Артемий закрыл глаза.
Острый топор опустился на пальцы левой ноги и отскочил с глухим звуком. Палач потряс бородой и резанул ножом по груди, лезвие скользнуло, словно по камню. Дымящийся поток вара смыл со Странника пот. Стальные клинья не поранили кожу. Щипцы, крючья и кувалда не оставили на плоти даже намека на повреждения.
Мастер заплечных дел тыкал горячим штырем в закрытые веки и удивился отсутствию запаха гари. Он нервно хихикнул и забился в угол, таращась на необъяснимое. Порядок его узкого миропонимания рухнул на грязный пол и рассыпался на миллионы кровоточащих, смердящих осколков. Огненный демон танцевал между ним и Артемием.
– Тьфу, тьфу...
– Что, стал суеверным?
– глаза Странника распахнулись.
Палач промычал, что- то невнятное.
Средоточие уступило усталости. Тело Артемия объмякло, голова безвольно повисла на ржавой цепи.
...
Дверь отварилась. Два исполненных важности господина в белоснежных париках и мантиях цвета ночи в сопровождении стражи переступили порог камеры пыток. Медленно и величественно подошли они к прикованному к железному столбу, покрытому кровью и грязью Страннику, оглядели его покрытое ранами тело, и словно по команде кашлянули, прочищая горло.
– Артемий Дождь, это ты?
– спросил тот, что полнее и шире в плечах.
– Да.
– Хорошо. Ты признаешься в колдовстве и убийстве с его помощью первого война Города, лорда Германа?
– Признаю.
– Ты смущал народ лживыми проповедями и дурманил умы ловкими фокусами.
– Насчет фокусов, правда, - ответил Артемий, сила по - не многу возвращаясь к нему, голос становился звонче, глаза вернули былой блеск, - а вот на счет дурмана вы переборщили. Я говорил людям правду ...
Судья, тот, что худее и бледнее лицом, показал головой и с видом философа произнес.
– То, что мы считаем истиной подчас оказывается химерой, и едва мы изрекаем подобные мысли, они словно яд разъедают волю человека, побуждая нарушить порядок.
– Глаза тощего судьи загорелись.
– Ты же, ничтожнейший человечишка, призывал к поискам силы, якобы для обретения власти. Верно ли это?
– Верно.
– Единственная власть - власть Бога на небе и царя на земле.
– Звякнули в унисон голоса судей.
– Но и царь - человек. Да и вы, как я вижу...
– Печать господа на делах сего человека...
– Может и на моих делах, если присмотритесь, заметите слезы оттисков...
– Хватить болтать, - отрезал широкоплечий судья. Слушай.
И пришел царь.
...
Жизнь продолжается.
Боль неотступно
Преследует серого зверя.
...
Стоны и крики
Обращаются в знаки судьбы.
Хмурый судья непреклонен.
...
Серые камни пыточных подвалов не слышат плача героев. Только одиночеству дозволено собирать божественную влагу их слез по утерянному смирению.