Достучаться до звёзд
Шрифт:
И он почувствовал, что ему действительно тяжело, и хочется если не завыть, то заплакать, как бывало в далёком детстве, когда он сидел на коленях у матери, играл весёлыми
Патрио закрыл глаза и почуял щекочущий аромат летнего полдня, запах цветов, услышал далёкую полузабытую песню:
Мы покинули дом. Мы уходим туда, где нет зла. Кто ещё не ушёл — тот уже всё равно не охотник. Мы остались без стрел и на вольные наши тела, спеленав нашу гордость, напялили тряпок охлопья. Наших женщин нам не целовать, они стелют чужие постели. Нам плодов не срывать и зверья не стрелять, наша — больше не наша — сельва. Наши песни — лишь слёз горький ком. Больше нет нас, не знавших одежды. Наши матери, девушки, старцы стоят под дождём, это — наши надежды.Лейтенант поднял глаза и встретил странно расширенный взгляд старухи. Он встал и снова выглянул за окно.
— Они точно вернутся назад? — произнёс он, не зная, хочет он этого на самом деле или нет.
— Почему ты меня не убил? — спросила в свою очередь старуха.
— Не знаю… Патроны в диске заклинило.
— А потом?
— Не знаю! — резко бросил он, нервно дёрнув головой.
Он всегда дёргал головой, когда психовал.
— Но не пожалел, не думай! — выкрикнул он. — Я не знаю, что такое жалость! Не знаю! Меня не учили этому!..
— Чему же тебя учили?
— Убивать! Убивать всех, кто не повинуется или угрожает Империи!
— Что же она для тебя хорошего сделала, эта твоя Империя?
— Она меня вырастила! Выкормила и воспитала! Пока я не мог защищаться сам, меня защищали мои братья, понятно?
— А у тебя есть братья?
— Да! Нет! Не знаю… Не знаю я, что ты прицепилась ко мне!
Лейтенант в волнении забегал по комнате.
— Я имею в виду братьев по оружию, легионеров, — добавил он, повернув к старухе лицо.
— А твои родные, по крови?
— Не помню… Я воспитывался в Легионе, с детства..
Он подошёл к двери в одну из комнат.
— Туда не смей! — прошипела старуха. — Это комната моего сына.
Лейтенант некоторое время постоял, чувствуя, как его нестерпимо тянет войти в эту комнату, но всё же отвернулся и отошёл от двери.
— Эта комната и эта шкатулка, — показала старуха на лежавшую
у неё на коленях деревянную коробочку, — вот всё, что у меня осталось. Остальное — принадлежит ей, Смерти…— Что — остальное?..
— Всё… Всё, что здесь находится, — и она снова как-то странно на него посмотрела.
— Не болтай ерунды! — Патрио стряхнул набежавшее оцепенение. — Ты просто свихнулась тут одна, думая о своём сыне! — он снова сделал несколько шагов из угла в угол. — А где, кстати, остальные жители? Ты что, совсем одна здесь, в деревне? Куда все подевались?
Старуха чуть заметно пошевелилась.
— Ушли… Все ушли. Туда, где нет зла…
Лейтенант вздрогнул и отступил назад.
— К-куда?
— В лес, — ответила старуха. — Звери не такие злые, как люди.
Он вытер рукавом выступившую внезапно испарину.
«Хоть бы уж поскорее утро! — подумал, глядя на тёмное, в отблесках незатухающего пожара, окно. — Пока я тут сам не свихнулся с этой полоумной старухой».
И он снова опустился на стул у стола.
— Есть хочешь? — спросила хозяйка.
— Что?
— Есть, говорю, хочешь?
— Есть?..
Кровь прильнула к лицу, часто-часто забилось сердце, отдаваясь в ушах ударами: тум… ту-тум, тум… ту-тум, тум… ту-тум, — словно откуда-то из бездны потерянных лет донёсся голос склонившейся над ним мамы:
— Есть хочешь?
Тум… ту-тум…
— Есть хочешь?
Тум… ту-тум…
— Есть хочешь? — повторила старуха.
— Не-ет! — закричал он. — Нет! — и судорожно вцепился дрожащими руками в автомат.
— Что с тобой? — вскинула брови старуха.
— Так, — он прикрыл глаза. — Нашло что-то, — и устало положил голову на стол.
Странный щекочущий запах не давал сосредоточиться, мешая вернуться в привычное состояние и стать прежним лейтенантом Патрио Мьютом.
Стать… Патрио Мьютом?.. А кем же он в таком случае был только что, секунду назад? Кто он вообще на самом деле?..
— Что это так сильно пахнет? — не выдержал он, резко подняв голову.
— Где? — не сразу поняла она.
— Ну, вот — это? В комнате?
Старуха потянула носом, принюхиваясь.
— A-а! Это оранжики! Цветы такие… У них сейчас самый сезон.
— Оранжики, — повторил он задумчиво и вспомнил те неприметные жёлтые цветочки, в которые уткнулся, падая в канаву. — А кто жил в том доме? — кивнул он за окно. — Напротив вашего?
— В том, куда ты кинул гранату? Старик один пришлый… Но он уже тоже давно ушёл туда, где нет зла… Умер.
Она погладила лежащую перед ней деревянную шкатулку.
— Мой Ларри любил забираться к нему на колени и таскать его за козлиную бороду. Хохочут при этом оба, как дети малые…
— Ларри? — не понял Патрио.
— Ну да, Ларри… мой мальчик…
Лицо старухи передёрнула боль, и она снова умолкла, опустив голову. Приставив автомат к стенке, лейтенант тоже опустил голову на руки.
— Я вздремну немного, — сказал он. — Разбудите, когда наши вернутся.
— Смерть разбудит, — тихо ответила старуха, не поднимая головы, и лейтенант снова подтянул к себе отставленный было автомат.
Щекочущий запах оранжиков всё лез к нему, всё будил забытые воспоминания детства…
«К чёрту! К чёрту!» — гнал он от себя навязчивые видения, всё больше и больше в них погружаясь, стараясь в то же время следить сквозь полуприкрытые веки за странной старухой… А та подняла голову и открыла свою заветную коробочку.
— Ларри, Ларри, — зашептала она подрагивающими губами. — Где ты сейчас, сын мой? Где ты? Где ты?
— Я тут! — кричит он ей в своём сне. — Я у дедушки на коленях! — и радостно треплет смеющегося меднолицего индейца за белоснежную редкую бородёнку.