Чтение онлайн

— Что же, по-вашему, мне и мысль бросить о покупке машины? Пусть по старинке горит дом за домом? — спросил городничий.

— Нет, можно и не бросать… Но не много ль надежд кладешь на помпу, тебе полюбившуюся? И не находишь ли, что сей разговор схож с тем, что вели когда-то об освобождении крепостных людей?

— Что ж общего? — пожал плечами Сергей Васильевич.

— По-моему, немало, — спокойно продолжал дяденька. — Я тогда что говорил? Что владение людьми безусловно дурно, ибо помещики их работой замучивают, впроголодь держат, истязают и вообще над ними тиранствуют. Но при всем том, ежели в нонешней России освобождать их станешь, то тем самым ввергнешь в едва ль не худшие беды, ибо безграмотных и бесправных ждут когти капитан-исправников, заседателей и прочих хищников,

готовых по миру пустить. Понятно, в Ступино или к любому помещику разумному они не сунутся, но всего неделю назад ко мне советоваться приезжал староста — заметь — казенных крестьян из-за Ловати. Повадился, говорит, каждую весну землемер в нашу деревню. Приедет и давай цепь раскидывать да в книжку писать. Лучшую избу под постой требует, всякого продовольствия и пять мужиков в помощь — в самое-то страдное время! Дадим десять рублей, то и уедет дальше. Так, мол, как бы от такой напасти избавиться? А еще года три назад капитан-исправник с заседателем мертвое тело по деревням возили… Убил на большаке крестьянина проезжего молодой конь, вот и придумали себе доходную статью. Приедут в деревню, будто на их меже покойника нашли, и начинают следствие: займут избу под писарей, другую — себе, довольствуются, допрашивают, человек двух «по подозрению» в цепи закуют, пока не откупятся… Иначе сказать — нынче освобожденные и без защиты оставленные крестьяне, хоть якобы лично свободные, подобны станут во многом той машине, которая работать как должно почти никогда не сможет, оттого что кучер пьян напьется, колесо под ней рассохнется либо дороги к месту пожара надлежащей нету. Понимаешь ты мою мысль? Города нашего состояние, в котором на фонари, пожарную часть, как и на мощение улиц, от правительства ничего не отпущается, обрекает такую машину на неминуемое ржавение в сарае, так же как отписанных тобой на волю крестьян быстро сожрет море лихоимства и обмана, если не вооружены будут грамотой и хоть самыми малыми правами, которые бы дали возможность им жить трудами рук своих и обороняться от беззакония.

— А я все-таки попробую завести такую помпу для города или, может, две поменьше — они легче для переноски, — сказал Сергей Васильевич. — Опять купцов обойду, объясню, расскажу про Тульский завод, а не захотят — так за свой счет куплю.

— Обходи, коли языка да ног не жалко, — пожал плечами дяденька. — Видно, забыл, как насчет мостовых прогуливался?

Нет, городничий не забыл, но тогда речь шла о благоустройстве города, без которого действительно можно существовать, а здесь об опасности, не раз губившей имущество купцов. Теперь он не пошел к предводителю, ему не до него — по случаю близких перевыборов готовится дать парадный обед дворянам, — а начал с богатого купца Шульгина, торговавшего льном. Благообразный старик внимательно выслушал городничего и сказал;

— Мне, ваше высокоблагородие, десяти рублей на такое дело не жалко, а то и четвертную возьми. Но, кроме меня, навряд у кого хоть копейку выжмешь. И знаешь ли, что скажут? Кладовые да лавки у нас каменные, огня в них николи не вносим, пожаров, ежели с умом, и быть не должно, а у кого домишки деревянные, те пусть и платят на машину твою по рублю аль по полтиннику…

Городничий взял у него десять рублей и поковылял дальше. Шульгин оказался пророком. Только один еще купец, услышав, что старик дал десять рублей, выложил такую же сумму, а остальные четверо, к которым зашел Непейцын, говорили о каменных постройках и что пусть платят за трубу те, у кого дома деревянные.

— Погодите, болваны! — бранился, выйдя от последнего городничий. — Будете гореть, так не пошлю помпу, заливайте ведрами…

На другой день вызвал к себе цеховых старшин и повторил, что толковал купцам. Назавтра они принесли собранные с обывателей семьдесят рублей и примолвили, что труба им не суть важна, а главное — угодить его высокоблагородию. Понимай, что можешь деньги взять себе, не сочтут за обиду.

Непейцын плюнул с досады, но что с ними делать? Добавил своих тридцать рублей, положил в бюро, пометив на пакете: «На трубы», и в тот же вечер написал англичанину, что, как станет зимняя дорога, пришлет за двумя помпами малого размера доверенного человека.

—

Есть ли в Ступине толковый мужик, чтобы за моей затеей послать? — спросил он за ужином дяденьку.

— Я б Кузьму-кучера послал. Но хорошо, если бы кто из цеховых или приказчиков купеческих по своим делам с нашими дровнями в Питер съездил да с Кузьмой к агличанину сходил.

— Чтоб не обсчитали его?

— Нет, чтоб, возвратясь, всему городу рассказать, что не семьдесят и не девяносто, а все сто двадцать рублев за машины плачено, что не в карман ты взял, а из кармана отдал.

— Неужто подумают? Сколько лет вас да и меня уже знают…

— Зато столетия с них начальство шкуру дерет. Видно, и решили: «Понадобились деньги городничему, вот и разрешился от поста…»

Уездное дворянское собрание прошло бурно. Три дня кричали помещики в снятом Цветковым трактире «Русский пир», куда в эти дни никого не пускали, кроме «благородных». Дважды уходили обедать к предводителю и все же забаллотировали его и выбрали нового — майора Микулина. Этот начал предводительство тем, что тоже дал обед в своем великолукском доме, заказал кузнецу Хрипунову четыре фонаря побольше Цветковских и, встретившись на улице с Сергеем Васильевичем, сказал, что слышал об его желании благоустроить город и по весне вымостит улицу против своего дома, да не просто, а по-столичному — «фигурой»…

В ноябре выпал первый снег, и по нему в легких саночках к свойственникам пожаловала княжна Варвара Федоровна.

— Григорий из города Одессы письмо прислал, что место присмотрел для дома и торгуют там скотом и зерном с прибылью, — рассказывала она. — Просит здесь все продавать и к Новому году за мной будет. Так я заехала вас спросить, сбираетесь ли деревню мою и усадьбу покупать.

— А во что ценишь? — спросил Семен Степанович.

— Насчет того с вами же советоваться Григорий наказывает.

— Есть ли, кроме нас, покупатели? — осведомился городничий.

— Есть один, да больно нам обоим мерзок.

— Кто ж таков?

— Квасов, бывший кварташка ваш, нынче сюда приказчиком откупным назначаемый. Тот дом жена продала, новый им нужен.

— Верно ль знаешь? Откуда? — огорчился дяденька.

— От него самого. Нынче утром пожаловал, как-то про отъезд мой пронюхал, не иначе почтмейстер сказал, в письме поглядевши. Хорошо, Гриша пишет почтительно, будто барыне отчет отдает.

— Почтмейстер ране его не больно любил. Но, может, про новое место прослышав, сряду перекинулся, — рассуждал Семен Степанович. — А ты что скажешь, городничий, про такого покупщика?

— Скажу, что ежели даст настоящую цену, то продать. Но людей ваших, тетушка, мне жалко, если аспиду достанутся.

— О них-то главные хлопоты, — подтвердила княжна. — Крестьяне мои все давно на оброке, от него выкупятся и в мещане выйдут. А дворовых хочу с собой увезти. Однако после свадьбы я никем владеть не смогу, раз дворянкой быть перестану. Вот и прошу всех шестерых по законной форме от меня будто купить и паспорта бессрочные выдать как на службу ко мне отпущенным.

— Откуда же шестеро? Я четверых знаю да Григория пятого, — сказал Семен Степанович.

— Григорию я уже вольную выправила, а там кучер, конюх, повар Макар да лакей Егор — четверо, да нянюшки, две старушки.

— Живы еще? — удивился дяденька. — Я думал, давно схоронила.

— Живы. Пусть едут на южном солнце греться, — рассмеялась княжна и продолжала: — Квасов одним хорош — что деньги сполна на стол кладет. Но вам я бы и в долг отдала, чтоб в близких руках дом остался.

— Спасибо, Варюша, но раз он не женат, — кивнул Семен Степанович на городничего, — нам места и в сем дому хватит. Однако ты сказала, что обоим вам Квасов мерзок. Ты, понятно, по Лукам его знаешь, а Григорий, видно, по Михельсонову двору?

Княжна усмехнулась:

— Так ведь Квасов ко мне с предложением замуж выйти являлся еще до того, как Праню Птицыну в холодную запер. Ну, я-то его живо с крыльца спустила, по колено в снегу к воротам бежал. Понятно, того не забыл, Михельсона на меня натравливал. И Гриша не раз такое слыхивал на мой счет, что любить ему Квасова не за что… Ну что ж, по рукам с дворовыми?