Дороги
Шрифт:
Все они тут же весело оживились. А тот же самый мальчишка снова сказал:
– Еще раз извините. Но если вы не торопитесь, то не могли бы вы побыть с нами. Расскажите нам что-нибудь. Нам ведь интересно, а мы практически нигде не бываем. Ну, пожалуйста, мы вас все просим.
И я остался. Они попросили меня рассказать о Земле, и я рассказал, немного, но вполне достаточно. Потом они попросили меня рассказать о последней латянской войне, и я тоже рассказал, ничего не приукрашивая. Потом откуда-то донеслась какая-то бодрящая мелодия, и мальчишки, вежливо попрощавшись со мной, удалились. Я же еще какое-то время посидел на каменном ограждении. Потом поднялся, чтобы идти к советнику, но меня снова окликнули:
– Подождите, пожалуйста.
Это
– Извините, пожалуйста, за назойливость, но я хочу поговорить с вами, когда других ребят тут нет.
– Садись, - я указал ему на место рядом с тем, где только что сидел, и сам опустился обратно.
Мальчишка тоже сел и продолжал молчать. Выдержав паузу, я сказал:
– Ну, и?
Когда он снова посмотрел на меня, глаза у него уже были сырыми:
– Никто из ребят, да и я тоже, не решились ни сказать, ни спросить того, что собирались. Но может быть вы это и так знаете, коли уж находитесь здесь. Все ребята, с которыми вы сейчас разговаривали, и я в том числе, обреченные… Да, обреченные. Кому-то из нас осталось жить год-два, кому-то немного больше, как повезет, но никто из нас уже не станет взрослым.
И его прорвало. Его звали Ором Тостьись, ему тринадцать лет. Много что он рассказал. О том, что ему раньше было хорошо, о том, кем он мечтал стать, когда станет взрослым. О своих друзьях по школе и по летней группе. И о том, что прошлой осенью он заболел, и это оказалось не обычной простудой, а проявлением последствий войны и измененных генов, которые и ведут его сейчас к преждевременной смерти. И что нет никакой надежды на избавление… Высказав все это, мальчишка больше не выдержал и убежал, не попрощавшись.
Мне же стало окончательно ясно назначение этого санатория, и заключенные в нем боль и страдания ни в чем не повинных жертв давно закончившейся войны. Мне было ясно, что хотел показать мне советник Инорэ, и чего не показал Гил. Но мне уже и не нужно было на это смотреть. Мое решение и так уже созрело, и я не собирался от него отказываться. Но я продолжал сидеть в этой самой оранжерее, пока меня не нашел Гил. Гил выглядел осунувшимся.
– Пойдемте, - сказал он мне, - там советник уже волнуется.
Я кивнул и пошел следом за ним.
– Вы кое-что успели узнать?
– Вполне достаточно, - кивнул я, - эти ребята действительно обречены?
Он хмуро кивнул:
– Мутация генотипа АУН-16. Проявляется после десяти лет. Неизлечима и неподавляема. Вряд ли кто из них доживет до восемнадцати. Большинство же умрет в четырнадцать-пятнадцать.
– И все, кто находится в "Эйкане", обречены?
– Большинство. Кто на преждевременную смерть, а кто на жалкое существование. Мало кто из них покинет эти стены живым. Некоторые изуродованы физически. Им мы еще хоть как-то можем помочь. Восстанавливающая хирургия, механопротезы, - он качнул своей левой рукой, - трансплантация чужих тканей. Тем, которые умственно отсталые, мы прививаем хоть какие-то навыки. Но большинство пациентов сейчас составляют ребята вроде тех, что вы видели. Тяжелые скрытые мутации, и большинство из них если не приводит к смерти, то делает беспомощным и зависимым от медицины на всю оставшуюся жизнь. Мало кому из них удается помочь и уж тем более спасти… А они верят, подчас до самого конца. Думаете, почему вот эти ребята почти все свободное время проводят в этой оранжерее. Несколько лет назад у нас тут был один мальчик с тем же самым диагнозом АУН-16, но, скорее всего диагноз был изначально неверен, и он оказался здоров. Так вот, этот мальчик все свое свободное время проводил здесь, ухаживая за растениями. А кто-то из этих ребят узнал об этом… Они о чем-то просили вас?
– Нет, никто ни о чем меня не просил.
– Так я и думал.
Межу
тем мы уже дошли до кабинета, где нас ждал советник:– Капитан, вам все показали?
– Вполне достаточно, советник.
– В таком случае нам лучше удалиться отсюда.
Я кивнул, соглашаясь с ним. Мы поднялись на крышу и, заняв места в вертолете, отправились обратно на космическую базу. По пути молчали. На космодроме же я попросил советника сесть поближе к кораблю. Мы снова поднялись на борт, чтобы окончательно завершить этот разговор. Но советник молчал, и я молчал тоже, считая, что первым заговорить должен он. А молчание затягивалось. Прошло наверно минут пятнадцать, прежде чем советник заговорил:
– Железный человек Гил Вайнись и в прямом и в переносном смысле. Он внук моего давнего друга. Война догнала и его, сделав беспомощным калекой. Но воля к жизни у него железная. Сейчас он настолько напичкан протезами, что ребята из его учреждения называют его не иначе, как киборгом. Он же всех их считает своими детьми и соответственно переживает гибель каждого… Сегодня умер один из его любимцев, на кого он возлагал большие надежды. Поэтому я и посчитал, что нам следовало оттуда побыстрее удалиться… Извините меня, капитан, за то, что я воспользовался не вполне порядочным приемом и привез вас туда.
– Извинения приняты, - сказал я настолько сухо и холодно, насколько мог, - я не могу до конца понять вас, латян, даже тех из вас, кто мне близок и дорог. Вы всегда ходите вокруг и около вместо того, чтобы сказать прямо: помогите, если можете. Сказав это, вы ничем себя передо мной не обяжете. И разве вы можете думать, что я останусь холоден и бесчувственен к той боли, которую увидел, и про которую узнал. Но никто из вас ни о чем меня не попросил: ни вы, советник, ни железный Гил, ни даже обреченные на смерть ребята… Но можете и не просить, я и так понял вашу невысказанную просьбу и обещаю помочь всем тем, что в моих силах, даю слово звездолетчика и клянусь Великой Пустотой и своей честью.
Советник отвел свой взгляд в сторону и сказал едва слышно:
– Благодарю вас, капитан.
– Не стоит благодарности, советник. Этим я собираюсь помочь не вам и даже не тем, кто в этом нуждается, а, прежде всего самому себе. Я вырос в мире, где мало боли, и плохо переношу чужую боль, она доставляет мне не меньше страданий, чем собственная… На этом сегодня закончим этот разговор, советник. О конкретном же решении я сообщу вам завтра.
Я проводил советника до поверхности. А, вернувшись на "Иглу", я поднялся в рубку и вызвал Рэя. Тот появился незамедлительно, правда, в сопровождении Ога.
– Все слышали?
– спросил я.
Они почти одновременно кивнули.
– Ну и каково будет ваше мнение?
– Зачем спрашивать мнение, когда решение ты уже принял, - немного мрачно сказал Рэй, - взялся помогать - помогай, иначе не стоило бы и браться.
– Я хочу знать, Рэй, будет ли мне в этом деле твоя поддержка?
– Вик, ты за кого меня принимаешь, за холодную бесчувственную пустышку?
– Я просто спросил.
Рэй кивнул:
– Моя поддержка будет полной и всеобъемлющей, разве может быть иначе.
– Спасибо, Рэй.
– Не за что, командир. Но как ты себе представляешь эту самую помощь?
– Вылечить всех больных и помочь всем нуждающимся в помощи нам просто не по силам, необъятного не объять, как ни старайся. Помочь себе латяне должны сами. Мы же должны им в этом помочь своим знанием, опытом, и, в конце концов, техникой и технологией. И они должны это принять, потому что нет ничего более ценного, чем человеческая жизнь, особенно еще как следует не прожитая. Мы должны создать технику, передать технологию ее создания и обучить специалистов. Но и сами мы не сможем просто ждать, по крайней мере, мне это не по силам. На корабле достаточно места, чтобы организовать пусть небольшую, но клинику для самых тяжелых случаев. Надеюсь так же, что мы собственными силами и с поддержкой латян осилим и клинику покрупнее. Так я мыслю.