Чтение онлайн

Я смотрел в окно в своей комнате. Ворон разгуливал снаружи, будто бы ожидая друга. За вспаханным полем и тополями торчали скелеты электролиний, с которых свисали тонкие, как хлопковые нити, провода.

Я лёг на кровать и закрыл глаза рукой. Я хотел, чтобы всё это просто прекратило жить, существовать, раз теперь нет мамы и папы.

Я проснулся уже вечером, дома было тихо. Электролинии и обвисшие кабели были отчётливо видны на фоне яркого размытого заката. Я подумал о звере посреди дороги. После аварии он всё ещё был там. Значит, он не шелохнулся, когда на него мчалась машина. Когда он смотрел на меня, он будто бы смотрел на

что-то неживое. И я тоже это почувствовал: я стал неживым, когда он посмотрел на меня.

Я открыл ноутбук и начал искать в интернете породы собак. Я пролистал несколько списков, но ни одна картинка не казалась мне похожей. Больше всего подходили хаски, но виновник аварии был выше и сильнее. Я щёлкнул по очередной ссылке и замер в напряжении. Потому, что нашёл его. Зверя на дороге.

Волк.

От чтения меня отвлёк шум. Хлопающий звук. Он шёл откуда-то снизу. Я подумал, что в дом забралось животное. Может, тот ворон. Я взял мамин камень вместо оружия и выскользнул из комнаты. Дверь в спальню родителей была распахнута. Хлопающий звук шёл оттуда. Я боком подошёл к порогу и резко открыл дверь. Босая, с мокрыми после душа волосами, в незаправленной блузке, бабушка снимала простыню с родительской постели. Он уставилась на меня, будто бы в полусне.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Мне нужна кровать, – ответила она, сгребая простыни.

Невероятно. Она собиралась спать в родительской кровати. Я подошёл к ней вплотную и сказал:

– Это их комната.

– Я спала два часа. Мне нужна кровать.

– Убирайся, – прошипел я. Капелька слюны упала ей на блузку.

Бабушкин сжатый рот открылся от удивления, но она вернула себе самообладание.

– Не глупи, Лукас. Мне нужно поспать.

Она подошла к корзине для белья, сбросила туда простыни и пошла к тумбочке.

«Это мой дом!» – мысленно орал я.

Она залезла в ящики, копаясь в мамином белье, папиных рубашках, раскидывая их. Я сжал кулаки и вспомнил, что всё ещё держу камень. Я сжал его. Когда бабушка нашла чистую простыню и повернулась, я заметил, что на её блузке были вышиты цветы. Мамина. На ней была мамина блузка.

Она подошла к кровати, развернула простыню и встряхнула её, так что та надулась, как парус. Я почуял запах недавно стираного хлопка и аромат кондиционера для белья. Простыня опала. Я знал, что если останусь, то буду в бешенстве, может быть даже заору и ударю бабушку. Я вылетел из комнаты.

– Я не собираюсь жить с тобой.

– Это не обсуждается, Лукас.

– Мне плевать: я не собираюсь жить с тобой.

– Ты не можешь остаться здесь.

– Я могу делать что захочу.

– Социальные работники не позволят.

– Ну так не говори им.

– Не глупи, Лукас. Это реальность, а не фантазия.

– Это не твоё дело.

– Ближайший год, пока тебе не исполнилось шестнадцать, пока ты не окончишь школу, я за тебя отвечаю. Я твой законный опекун. Так что это именно что моё дело. Ergo [2] , ты будешь жить со мной.

– Нет, не буду.

Бабушка и я уперлись друг в друга взглядами поверх наших завтраков через кухонный стол, будто два шахматиста перед решающим ходом. Бабушка подняла свою кружку, отхлебнула чай, поставила кружку обратно и встала.

– Конечно, – сказала она.

Я победно улыбнулся.

– Едешь в место поинтереснее? – саркастично

крикнул я, пока она надевала куртку. – Домой к себе, например?

– Я назначила встречу с директором твоей школы.

– Ты не можешь, – сказал я, вскакивая и выбегая в прихожую. – Это вообще не твоё…

– Потом у меня встреча с твоим соцработником, а после…

– У меня нет соцработника.

– Теперь есть. Она приходила, пока ты лежал в госпитале. Я сказала ей уходить. После я оформляю свидетельства о смерти твоих матери и отца. Хочешь поехать со мной?

Слова «свидетельство о смерти» были как удар в грудь – глухой, медленный, после которого совсем не остаётся сил.

Я не смог ответить.

Она молча подождала, а потом резко открыла дверь, впуская яркий день с его светом, пением птиц и далёким звуком торопливых машин. Дверь закрылась, и я остался один в пустом доме.

Бабушка сделала ровно то, что сказала: разобралась со школой, соцработником и свидетельствами о смерти. Кладбищем, ритуальными работниками, священником. Людьми, которые собирались прийти на похороны. Банком, адвокатами, страховщиками. Бабушка была юристом и без труда справлялась с ними. Её голос не повышался и не понижался – она разбиралась с людьми быстро, но с какой-то угрозой в голосе.

Я не мог сказать, что именно в нём было угрожающего, но любой, кто это слышал, отчётливо понимал: если переступишь черту, она тебя уничтожит.

Мне она объяснила, что в завещании была указана как мой законный опекун и что мне придётся переехать на север Камбрии к ней и пойти там в новую школу. Она объяснила, что дом теперь принадлежит банку. Она объяснила, что будет дознание и что мне не обязательно на него являться. Она объяснила, что соцработник и врачи хотели, чтобы я пошёл к психологу, но я не обязан, если не хочу. Я всё понял, но не смог ответить. Как будто я не мог больше говорить, не мог больше чувствовать.

На похоронах ритуальные работники в чёрных костюмах опустили два сосновых гроба в землю на специальных верёвках. Жёсткие воротники сдавливали их шеи. Священник произнёс священнические слова – и всё. Мои родители покинули мир.

После кладбища, в баре отеля, люди разговаривали и ели криспы [3] . На маленькой лужайке, окружённой жуткими елями, яркий мёртвый дневной свет лежал, как толстый слизень.

Неделю спустя, тёплым сентябрьским днём, мы загрузили маленький красный Фиат. Бабушка собиралась вести его по магистрали на скорости семьдесят миль в час, мимо фур, грузовиков и мотоциклов.

Митеш пришёл помочь нам упаковать вещи и попрощаться.

– Йоу, братан, – сказал он, будто бы жил не в Сомерсете, а на самых опасных улицах Балтимора. – Чё-как?

Я попробовал сделать сложное рукопожатие, которому он меня научил. Как обычно, безуспешно.

– Я должен проехать двести миль в коробке смерти, чтобы жить со странной женщиной на севере, – сказал я. – А как твои дела?

– Твоя бабушка крутая. Помогает тебе, вот это вот всё.

– Она не крутая, Митеш. И вообще, как она собирается вести эту дурацкую штуку так далеко? – чтобы показать, что я имею в виду, я ткнул ногой колесо Фиата.

– Йоу! Бабушка Лукаса, чё-как? – Митеш улыбнулся подошедшей бабушке. Она несла заклеенную скотчем картонную коробку.