Чтение онлайн

– Давай не здесь, – минуту помедлив, проговорил Сазонов. – Завтра в середине дня съездим, в лесу поговорим, а потом заодно заедем в Архангельское, звезду обмоем – там никакого сухого закона.

В ельниках под Нахабином стоял морозец, но не крепкий. Найдя утоптанную лесную дорогу, остановились недалеко от поворота на Павловскую слободу, Сазонов поставил свою «Волгу» – на служебной решили не ехать, водитель свой, конечно, но кто его там знает? – береженого Бог бережет – закрыл ее на ключ, и они углубились под нависшие над ними усыпанные снежком лапы.

– На самом деле все очень сложно, – начал Сазонов. – Похоже, он там все сдал. И боюсь, что все предопределено. Обрати внимание, куда он перед тем, как стать Генеральным, отправился. В Англию. А наши с тобой британские коллеги, – усмехнулся Сазонов, – всегда затевают в России перемены – и отнюдь не в нашу пользу. Везде в учебниках пишут, что Иван Грозный сватался к Елизавете. А ведь все наоборот было. Она хотела с подачи Джона Ди – мага и создателя МИ-6, кстати – создать империю от Гренландии до Сибири – со столицей в Лондоне, а Россия стала бы «белой Индией». Но Царь все понял и ответил: ты, дескать, не королева, а простая девка, тобой парламент управляет. Ну и что? Вскоре умирает без особых к тому причин. Потом при загадочных обстоятельствах убивают Скопина-Шуйского, Рюриковича,

которому уже чин венчания на Царство был готов, а личным лекарем Михаила Романова становится сын того Джона Ди, Артур, которого в России зовут Артемием Ивановичем Диевым. Романовы попадают на британский крючок, который позже, после победы над Наполеоном при Ватерлоо кстати, щедро оплаченной из кармана Ротшильдов, оказывается смазанным еще и этими деньгами. А когда при последних Романовых Россия стала выходить в первые державы, англичане их убрали, потому что Виндзорская династия хочет править всем миром – сама или через подставных лиц. Еще не факт, кто кем правит, – Америка Англией или Англия Америкой. Киссинджер – личный представитель королевы, а американских президентов меняет он – не он один, конечно. Ну, еще было много промежуточных, так сказать, эпизодов – убийство Павла, например, который хотел порвать старые романовские связи с Англией и идти в Индию, создать там отдельное королевство в составе общеконтинентальной империи, русско-японская война, или убийство Распутина. Это вообще дело темное. Мы изучали этот вопрос – учебники истории все врут. Почему врут? Кому это нужно? Одним словом, как еще товарищ Сталин говорил, «англичанка гадит». Теперь про Штаты. Эта их противоракетная система – чистый блеф, и мы об этом докладывали, а Горбачев им поверил, а не нам и струсил. Там, в Рейкъявике. Похоже, просто взяли на пушку. И вот вернулся, выпустил Сахарова. Для него самого это был удар. Тэтчер от него ничего подобного не требовала, хотя мы знаем давно, что ее цель сделать так, чтобы русских осталось всего миллионов пятнадцать – для обслуживания их инфраструктуры. Пока она об этом молчит, но когда-нибудь скажет прямо. А сейчас они с Рейганом работают, как у нас – один следователь добрый, это Тэтчер, а другой злой – Рейган. Обрати внимание: теперь уже называется не «ускорение», а «перестройка». Разницу чувствуешь? Одно дело – ускорение реальности и совсем другое – ее перестройка. Еще вот одно слово появилось – «демократизация социализма». А когда такое было? Правильно, в 1968 году в Чехословакии. А смотри, кого он сюда привез – Яковлева. А по нашим сведениям – да и не только по нашим, а и по эмигрантским, от наших источников в НТС, да и здесь ЦДЛ об этом болтает – он человек Давида Гольдштюкера. Помнишь такого? – (Гусев кивает). – И я помню. Архитектор 1968 года. И не только в Праге, но и во Франции. Мы тогда впервые стали защищать не социализм, а наши прямые национальные интересы, причем вместе с французскими коллегами. Весь этот студенческий бунт был распланирован и расписан ЦРУ вместе с Моссадом после того, как де Голль подогнал к Нью-Йорку корабль, набитый ящиками с долларами, и потребовал обезпечитиь их золотом, а потом объявил, что французский франк обезпечивается всем национальным достоянием, как у нас это сделал Сталин, и к тому же поддержал в 1967 году арабов. Он попросил нас тогда ударить по шестому флоту, но коммунисты наши струхнули, что будто бы он хотел посадить герцога Орлеанского, а у Брежнева очко заиграло. Понять надо было: больше коммунизм на Россию не работает, а работает на этих леваков французских и чехословацких, и на тех, кто за ними стоит, – жестко, как отрезал, сказал генерал Сазонов. – А ведь это Сталин уже в войну понял. А, может, и всегда понимал, есть у меня и об этом кое-что. Впрочем, кто его знает… Ты-то понимаешь, Сергей?

– Понимать-то понимаю, а по пионерлагерю и по линейке скучаю до сих пор.

– И я скучаю, и что теперь? Расчувствовались. Да, положение ужасное, но во всем этом есть один плюс. Мы можем попытаться, воспользовавшись всем этим разбродом, избавиться от опеки Компартии, которая мешала нам всю дорогу. Не на те дела направляла, а работать, так сказать, по специальности, – Сазонов улыбнулся – не давала. Не давала крупную рыбу ловить, а только мелочь заставляла гонять – выставки всякие, едри их в дышло – дрянь, но совершенно безвредны. Почему так? Потому что крупная рыба в самом ЦК и плавала там еще с хрущевских времен – весь международный отдел, например, и идеологический, кроме разве самого Суслова – этот наш был, потому и «реальный социализм» в противовес теориям придумал – работал на Атлантику. В газетах писал одно, а они себе уже тогда демократический социализм придумывали. А это и есть сценарий развала. И нам сейчас ничего не остается, кроме как этим воспользоваться, чтобы настоящую Россию построить. Да, но тут сейчас начнутся главные издержки: если свалить партию окончательно, то посыпятся республики, – Гусев кивнул головой в знак согласия, – со своими суверенитетами. Эту бомбу сам Ильич заложил, а Сталин только потому партию стал усиливать, чтобы через единый механизм Российскую империю удержать. Этой ситуации мы не можем допустить, что-то надо срочно делать, чтобы, когда КПСС падет – а она все равно падет, раз уже зашаталась и с Сахаровым спелась – стране не дать развалиться. Вот до чего я докопался, в аналитическом отделе служа…

– Да, Игорь, пожалуй, ты прав, как это все ни тяжело слышать, но тогда надо вместо партии, пока она еще у власти, вторую силу готовить, запасную. Засадный полк, так сказать. Если угодно, орден. Успеем?

– Вот это самый трудный вопрос. Можем и не успеть. Все уже поделено, все схвачено и за все уплачено. Я тебе еще более честно скажу: Сталин в тридцать седьмом коммунистов уничтожал, а заодно с ними и остальной всякий люд. Остального люду уложили много, а коммунистов недорубили – теперь мы последствия этого на себе и чувствуем. Когда началась хрущевская оттепель, эти самые коммунисты стали за границу ездить, и многие на словах орали про коммунизм, а сами уже мечтали о капитализме, благо это две стороны одной медали. А наши старые кадры они после ХХ съезда разгромили, как, кстати, и сейчас готовятся, и всю нашу систему подчинили ЦК. Сделать что-нибудь после этого злосчастного ХХ-го было уже невозможно. Люди были, но они сидели тихо, таились и думали. И вот сейчас, кажется, время приходит. Успеть бы только.

– Может, успеем?

– Честно говоря, не знаю. У нас многие все-таки привыкли партию безоговорочно слушать – все ведь уже после Хрущева пришли. Партия рухнет – они от нас побегут вместе с партией. Не потому, что люди плохие, а потому, что их ничему не научили, кроме того, как приказы партии исполнять. Останутся только те, кто сознательно служит не партии, а России – любой России, красной, белой, советской, монархической – а почему бы и нет?…

– Интересно говоришь, товарищ генерал-майор, – усмехнулся Гусев. А действительно, почему бы и нет? Я ведь, ты знаешь, сам из казаков, и об этом не раз задумывался.

– Правильно задумывался. И хорошо, что из казаков. А ты думаешь, почему тебя в органы

взяли?

– А тебя почему?

– По кочану. Ты думаешь, я на исторический просто так поступал? Но давай сейчас об этом не будем – это долгая история… Самое главное – все изнутри прогнило, вся система. Боюсь, что отделения республик не избежать. Возможно, чтобы сохранить хотя бы собственно саму Россию, то, что сейчас называется РСФСР, придется на время отступить, хотя, я повторяю, если мы успеем, то этого еще можно будет избежать. Отступим, чтобы все вернуть назад. Не только Союз, но и все то, что было до Союза, и даже больше, дальше и раньше. Никто не представляет себе, как искажена история. Ее еще с XVIII-го века начали искажать – одна норманнская теория что стоит! – и нам сейчас бросили оскопленную версию. Сейчас кое-кто работает, восстанавливает. Но не все сразу. А теперь – к делу. В общем, есть такое мнение, что нам придется срочно идти в экономику. Комсомол весь уже там, а комсомол – их. Если мы так или иначе все не возьмем в свои руки, России не будет. Мы тебя сами привезли из Штатов – временно – а теперь съездишь сначала в Хабаровск, потом посмотрим куда – налаживать экономику, но и в Штаты тоже придется ехать снова. Это Георгий Александрович просил передать.

– Да, вижу. Ну что же, партия велела – комсомол ответил «есть». Надо будет, пойдем и мы. Кстати, пока там работали, кое-чему научились.

– Вот и хорошо. Хватит на сегодня, поехали звезду мою обмывать. А второй тост выпьем за то, чтобы Русь пить бросила. В этом он, пожалуй, прав, но только это на самом деле не он, а Егор Кузьмич Лигачев. А информацию по смертности и рождаемости ему наш отдел готовил. Впрочем, погоди, Лигачева он уберет, и гуляй-рванина пуще прежнего понесется. Ладно, поехали.

* * *

Вернувшись из Хабаровска, Гусев снова погрузился в плотную, чуть угрюмую тишину лубянских кабинетов, в тишину явочных квартир, куда вроде как бы и без двери попадаешь из еще тогда таких же, как и тридцать, и сорок лет назад тихих московских двориков, и оказываешься среди казенной мебели, аппаратуры для прослушки, телевизоров и начавшей только появляться тогда электронной оргтехники. Распределять офицерские кадры по словно шампиньоны на московских бульварах вырастающим повсюду кооперативам, организовывать срочные курсы для них по основам экономических знаний – да только теперь совсем не в духе политэкономии социализма, отслеживать проникновение в эти кооперативы иностранцев и связанных с ними местных перекати-поле из числа интеллигентов-неудачников, вдохнувших воздуха свободы и считающих, что теперь все можно, беседовать с зарвавшимися комсомольцами, так и норовящими сунуть на лапу, а затем предупреждать начальство и подшивать дело в комсомольские досье, но и загранработу при этом не забывать, переключаясь на связи новой, пока еще полуподпольной экономики с западными партнерами, («Лучше бы они ограничивались внутренним рынком, но ведь все туда лезут, кто еще пару лет назад гнилой Запад по всем собраниям в душу и в семь гробов крыл, поотрубал бы руки загребущие, но что поделаешь – приказ», – думал Гусев), да мало ли еще чем приходилось заниматься… Узнал-прознал Сергей Андреевич, насколько лживы и лицемерны были все эти первые и вторые секретари, десятилетиями клявшиеся в верности ленинскому знамени и идеям коммунизма, а теперь за полгода оборачивающиеся капиталистами или выстраивающими вместе с этими своими же капиталистами под прикрытием ленинских портретов оборотистые схемы выроста первоначального, из партийных же касс перетекающего к ним капитала. Похоже, тогда окончательно и понял – раз плоды гнилые, то и корень был дрянь.

Как-то само собой стал обращать внимание на маковки еще редких тогда по Москве церквей. Как-то зашел, постоял – впервые с тогда дня, когда бабушка в Новореченской в последний раз Великим Постом к причастию водила – а ночью вспомнил мокрый ветер, таявший в степи снег, лошадей, и до утра плакал подполковник КГБ, как маленький.

Символ веры, «Отче наш», «Богородице Дево», «Достойно есть» Гусев помнил измала, и никакая муштра и политпросвет не выбили – правда, затаилось все это где-то на самом дне.

Тем временем все происходило не совсем так, как об этом говорил в лесу Гусеву Игорь Сазонов, точнее, и так, и не так. По мере того, как партия уничтожала сама себя – а иначе, чем самоуничтожением все эти безчисленные создания ею разных, как их называли, неформальных организаций, прямо призывавших к ее свержению, но под ее же крылом и опекой, назвать было нельзя – она не только не разжимала своей хватки на горле тех, кто оберегал государственную безопасноть, но еще больше ее сжимала. И если раньше партийцы безконечно требовали от органов влезать в то, что, вообще-то, никак не входило в их компетенцию, – в творчество писателей, в научные дискуссии, в философию, заставляли проводить никому не нужные, но только компрометирующие акции, вроде поджога мастерских художников и избиения в подворотнях их самих, после чего по всему миру газеты трубили о зверствах КГБ, и, надо признаться, многие сотрудники сами проявляли здесь неслыханное рвение, хватая на этих «операциях» звезды и премии, словно не думая, что рано или поздно призовут к ответу, и это будет справедливо, – то теперь они стали вообще запрещать что-либо делать, и все дела, в которых действительно просматривался почерк иностранных разведок, заставляли закрывать. Даже создавать свои кооперативы, внедряться в среду новоиспеченных банкиров, словом, пытаться взять под контроль быстро растущую «вторую экономику» – при том, что «первая», государственная, где партия властвовала всецело, стала давать сбой за сбоем, – по сути, не давали, и приходилось действовать на свой страх и риск. А многие работники, особенно среднего возраста и пожилые, способные трудиться по 24 часа в сутки, но не привыкшие делать ни одного шага без указания ЦК, терялись и вместе с потерей себя начали терять и квалификацию. Неожиданно для самого Гусева – а в нем вдруг с одной стороны стало расти и ветвиться что-то совсем новое и в то же время очень старое, и, с другой стороны, росло раздражение и все более осознанная тревога от происходящего – он стал все чаще записывать происходившее и увиденное вместе со своими мыслями – дело, впрочем, для действующего работника органов довольно опасное.

* * *

17 мая 1990 г.

Раннее утро. По узкому шоссе из аэропорта города Северска, по лесотундре мчится черная «Волга». Рядом с водителем – человек лет 60, в дубленке, в характерной шапке «пирожком». За окнами машины мелькают низкие редкие лиственницы. Машина въезжает в город, скользит вдоль стандартного типа домов-пятиэтажек, въезжает в центр, останавливается у большого здания с колоннами и с красным флагом. Перед фасадом – голубые ели. Человек выходит из машины, заходит в здание, поднимается по лестнице, заходит в кабинет, закрывает за собой дверь. На двери табличка: «Первый секретарь областного комитета Коммунистической партии Советского Союза Чернецов Михаил Андреевич». Через минуту раздается выстрел. Еще через минуту дверь открывается, и оттуда выходят двое молодых людей. Быстро, один за другим, спускаются по той же лестнице. Здание обкома пусто – сотрудники еще не вышли на работу.