Чтение онлайн

Что же касается доктора Пуссе, то он получил пожизненный пенсион.

Маркиза де Помпадур присоединила свои поздравления к поздравлениям других придворных, а поскольку она была принята дофином с холодностью, упрямо решила превзойти всех в выражении своей радости.

И запланировала празднование в Беллевью, которое станет самым пышным из всех празднеств. Она устроит фейерверк, символизирующий выздоровление дофина.

Выглядеть это будет так: на дельфина (олицетворяющего нашего дофина) нападут огнедышащие чудища морских глубин. Пламя, объяснила маркиза, будет символизировать оспу. Затем явится Аполлон, прогонит огнедышащих

За время болезни дофин не стал симпатизировать маркизе больше. По правде говоря, с одра он встал еще строже, чем прежде. И подобными увеселениями его не смягчить. Но отказаться от посещения Беллевью он не мог и, сидя в окружении своих присных, наблюдал за фейерверком.

— Дельфин чем-то похож на вас, — сказал один из его компаньонов, весьма опасливо относившийся к возможности дружбы между королевским сыном и королевской любовницей. — Но сколь огромно это создание! Оно сделано таким нарочно, специально, чтобы посмеяться над Вашим Высочеством.

— А посмотрите на чудовищ! Они изрыгают пламя. Наверняка они олицетворяют собою народ, а это ужасно! Народ обожает дофина. Мадам Катни не удастся убедить двор в обратном.

— Судя по всему, эта особа под видом почестей решила выставить дофина на посмешище. Как это на нее похоже!

Дофин слушал эти разговоры и все больше и больше злился на маркизу.

И когда фейерверк закончился, дофин сразу же отправился обратно в Версаль. Все поняли, что попытка Помпадур подольститься к дофину провалилась, и он будет воевать с нею не на жизнь, а на смерть, и успокоится только тогда, когда она либо умрет, либо будет отставлена от двора. И все ждали, каким способом он отплатит за нанесенное ему оскорбление.

Ждать пришлось недолго: через несколько дней после празднества маркиза была приглашена на прием в апартаменты дофина, где ей пришлось простоять на ногах два часа — без разрешения дофина она не имела права присесть. Никогда ранее маркиза не показывала двору свою физическую слабость. Сейчас же этого было не избежать: она почти падала от усталости.

Когда король узнал об этом, он весьма расстроился, поскольку он-то понимал: своим праздником маркиза не преследовала никакой иной цели, кроме как порадовать дофина и заслужить его симпатию. И тот приступ любви, который он испытал, когда сын заболел, кончился, короля ужасно раздражало то, как дофин относился к его возлюбленной.

И избежать повторения подобного можно было лишь одним способом: вознаградить маркизу высочайшей придворной почестью — табуретом. Табурет давал ей право сидеть в присутствии членов королевской семьи.

Король колебался. Этот акт вызовет ропот возмущения при дворе. Он и так был непопулярен в Париже и не хотел, чтобы подобное отношение распространялось и на ближайшее его окружение.

Табурет для маркизы! Нет, об этом еще стоит подумать, ибо как бы дорога ни была ему эта женщина, он не может забывать о ее происхождении.

Предстояло официальное празднование исцеления дофина, и в связи с этим — еще одна поездка в Париж.

Церемониальное шествие из замка в город, благодарственное служение в Нотр-Дам... Министры, зная о настроениях в Париже и о растущей непопулярности короля, быстренько снизили цены на хлеб — в надежде, что парижане поблагодарят короля за это.

Луи отправился

Экипаж с королевой следовал за экипажем Луи. Она-то никаких страхов не испытывала — она знала, что народ относится к ней как к бедной, брошенной женщине, и чем больше он, народ, ненавидел своего короля, тем больше симпатий он испытывал к королеве.

Во время пути все же раздавались возгласы: «Да здравствует король!», но чем ближе кортеж подъезжал к Парижу, тем реже становились эти крики. Город же встретил их мрачной тишиной.

Окончилась служба, кортеж двинулся в обратный путь, провожаемый все тем же молчанием. Вот проехал экипаж короля, и когда экипаж королевы приблизился к мосту дю Жур, из толпы вырвался какой-то человек с изможденным лицом и в изодранной одежде. Растолкав стражников, он подбежал к карете королевы и швырнул в окно кусок черного хлеба:

— Смотрите, мадам! За фунт такого хлеба мы должны платить по три су!

Человека оттащили прочь, а королева уставилась на хлеб, лежавший у нее на коленях.

Возничий стегнул лошадей, в толпе послышался ропот. До короля и королевы доносились выкрики:

— Три су за фунт несъедобного хлеба! Хлеб!.. Хлеб!.. Дайте нам хлеба!

Казалось, теперь ни один визит короля в столицу не может пройти без такого рода демонстрации.

В Версаль прибыла инфанта, старшая дочь Луи, чем немало короля порадовала.

Король объявил, что она утешит его в потере Анны Генриетты. Аделаида воспылала ревностью, поскольку после смерти Анны Генриетты в роли любимейшей дочери короля видела исключительно себя.

Однако состязаться с очаровательной и светской инфантой было трудно. Луи вспомнил, как ее звали в детстве, и называл ее теперь не иначе как Бабеттой. Бабетта оказалась поумнее Аделаиды, и сразу же завела дружбу с маркизой.

Теперь уже у инфанты были и сын, и дочь, и ей дозволили провести в Версале целый год. «Это мой дом, — говорила она, — дом, по которому я всегда тосковала».

В первые недели ее визита король пребывал в постоянной эйфории и даже позабыл о своей депрессии, однако Бабетта не могла не дать понять, что у визита ее были и некоторые иные причины, чем демонстрация безмерной дочерней любви.

— Я ваша дочь, — заявила она Луи, — ваша старшая дочь, и приговорена влачить свои дни в этой гадкой дыре, в Парме!

Луи пообещал, что при первой же возможности повысит ее статус.

Она была разочарована, так как честолюбие ее было неуемным. Теперь, когда у нее появились дети, она захотела приобрести своему сыну трон, а дочери — не меньше, чем императорскую корону.

Юный Иосиф, сын Марии Терезии, был бы подходящим мужем для ее дочери, решила Бабетта. И царственным тоном заметила, что для достижения этой цели Франция могла бы и повоевать. Луи выслушивал разглагольствования дочери с доброй улыбкой, но общество ее начинало понемногу его тяготить.

И впадал во все большую меланхолию, из которой его могла вывести одна лишь маркиза. Но некоторые уже стали поговаривать о перемене в отношениях короля и маркизы: если она переселилась в покои мадам де Монтеспан на постоянное жительство, не означает ли это, что между королем и маркизой не осталось ничего, кроме дружбы?