Чтение онлайн

Гитлер, получив от Рудольфа Гесса, своего заместителя по национал-социалистической партии и эмиссара в Лондоне, которому было поручено досконально разнюхать военно-политическую ситуацию в Англии, сразу после его заверения в том, что Великобритания не будет принимать участия в советско-германской войне, тут же изменил планы на её начало, которое сдвинулось ко всем известному сроку, чем нарушил планомерную подготовку СССР к вооружённому отпору врагу, превратив её в событие, не терпящее отлагательств. Есть разница между размеренным ходом событий и экстремальной ситуацией? Разумеется, есть. Да ещё какая!

Первый год Великой Отечественной войны, ставший для Советского Союза трагическим, оказался таким по множеству причин, начиная с фашистского вероломного начала её и кончая отсутствием у СССР опыта ведения широкомасштабных войн. Споры об этом, различного рода уточнения и откровенные фальсификации тех, кто не приемлет доводы официальной

исторической и политической наук, идут и по сей день, почти восемь десятилетий. Но дело не только в идеологических разногласиях общества по поводу события почти вековой давности, которое остаётся актуальным и для современности, а в самой сложности этого исторического феномена, охватывающего различные стороны духовной и материальной жизни страны, трудно сводимого к единому знаменателю, суммирующему противоречивость этого общественного явления. Дело ещё и в том, что мы зачастую не имеем возможности восстановить реальную действительность событий давнего прошлого. Из-за этого мы вынуждены довольствоваться версиями прошлого, истолкование которого – объективное, субъективное или фальсифицированное, от этого никуда не денешься – даёт нам историческая наука, и версиями альтернативными, существующими на равных правах с историческими, к чему нас приучает современная наука. Но степень познания реальности альтернативной историей во многом зависит от фантазийных способностей автора, которые трудно проверить.

С. Переслегин, например, «демократизатор» исторического знания, дающий простор альтернативной мифологии, которая проникает даже в документалистику, характеризуя «точность» исторических мифов, ссылается на реляции Наполеона об Аустерлицкой битве, в которых он писал о «тысячах русских, утонувших в Праценских озёрах: «У императора было живое, романтическое воображение, да и пропаганду он рассматривал в качестве отдельного рода войск. Его совершенно не интересовало, как могут люди тысячами тонуть в водоёме глубиной около метра» [6] . Другой смехотворный пример из альтернативной мифологии, который приводит С. Переслегин, это данные о численности корпуса Батыя на территории Руси – до миллиона человек. «То есть предполагается, – заявляет автор, – что миллионная конная лавина может совершать зимние походы в условиях лесостепи? Интересно, авторы этой легенды предполагали, что лошади найдут себе пропитание – или они думали, что в Орде научились организовывать снабжение крупных подвижных войсковых группировок?»

Хуже всего, по мнению С. Переслегина, обстоит дело со Второй мировой войной, в особенности с цифровыми данными, поскольку «каждая сторона оценивала численность своих войск по реальному положению дел, а численность противника – по штатному составу. Во всех донесениях всех сторон существовала тенденция выдавать предполагаемые общие потери противника за потери убитыми или даже пленными, а уничтоженная техника противника определялась «методом научного тыка», но документировалась при этом скрупулёзно. Иногда дело доходило до анекдотов – когда, например, по документам самоходок «Фердинанд» одними только советскими войсками было уничтожено на порядок больше, чем их произвела вся промышленность Германии».

Чтобы избежать таких псевдонаучных данных, не соотносимых с реальностью, считает исследователь Второй мировой войны, необходимо знать не только документы о ней, но и экономическую географию. «Желательно также иметь представление об общей истории – о теориях цивилизации, о моделях исторического развития, об историческом контексте, в который вписана данная война. При этом нужно соблюдать баланс между дедуктивным и индуктивным методом. Ни в коем случае нельзя идти от общего к частному в заранее избранном направлении, игнорируя «неудобные» документы. Но точно так же недопустимо двигаться от частного к общему, абсолютизируя документ и игнорируя контекст. Нахождение такого баланса представляет собой главную проблему, возникающую при изучении военной истории» [7] .

Именно игнорирование общепринятой методологии исторических исследований различного рода «альтернативщиками» и приводит к разным точкам зрения на Большую войну, вплоть до понимания стратегии и тактики ведения современных и ушедших в прошлое войн. Тем более что подобные явления планетарного масштаба по-разному интерпретируются с точек зрения здравомыслия и здравочувствия, без которых они просто-напросто не могут быть правильно поняты и истолкованы, поскольку

представления о гуманности в разных человеческих сообществах не всегда совпадают.

Одна из советских и неординарных поэтесс и писательниц Лариса Васильева, не чуждая меткословию, разграничивая историю и науку, занимающуюся её изучением, удачно назвала, на мой взгляд, последнюю «истористикой». «Историю, – отметила она, – всегда переписывают. Вокруг истории груды смыслов, вымыслов, домыслов, в угоду той или иной конъюнктуре. Вокруг и внутри истории всегда живёт истористика – спорные и бесспорные соединения жанров, рассказывающих о прошлом. Свои книги не считаю научными. Остерегаюсь слова «наука». Если история наука, то почему она никогда никого ничему не учит? Однако как в таком случае строить школьные учебники? Об этом нужно всерьёз думать, используя не только вертикальные умы мужчин, но и круговые, материнские чувства женщин».

Мне кажется, что материнские чувства здесь ни при чём. Просто в жизни человека, оговорюсь, не каждого, присутствуют – желательно не в противоборстве – две духовные стихии: здравомыслие и здравочувствие, которые не следует дифференцировать по половому признаку – первое мужчинам, второе женщинам. В разных мерах они могут существовать и у мужчин, и у женщин. Только тот, кто занимается историей, в особенности военной, должен не только здраво, глубоко или мелко мыслить, но обязательно здраво чувствовать время, эпоху, которая изучается, проникать в её глубинные слои, а не только в поверхностные, без чего принимать «истористику» невозможно. Она в большинстве случаев выступает в единстве с другими гуманитарными дисциплинами, близкими к истории. И эта комплексность «мыслечувствия», если оно находится в здравии, обязательно приведёт к успеху. О чём вам скажет любой, кто занимается эпохами древности. Без здравочувствия, предполагающего здравое отношение к воюющим сторонам, невозможно воссоздать объективную картину нюансов даже Великой Отечественной войны, хотя многие страницы её уже неоднократно «нормативизировались».

Если говорить именно о ней, то на войну такого масштаба нужно смотреть с точки зрения её конечного итога, а каждое фронтовое событие (поражение или победу) необходимо оценивать в контексте этого итога.

Если бросить суммарный взгляд на 1941 год, то можно сказать, что для обеих воюющих сторон он был успешно-безуспешным. И там, и там были локальные победы и поражения, стратегические успехи и провалы, неожиданные тактические озарения и просчёты. Искать же виновных (индивидуальных или коллективных) в конкретных поражениях, которые уже давно определены, сейчас имеет смысл только в назидание будущему, потому что войны – превентивные, локальные или масштабные – неискоренимое зло человеческого сообщества. С этим, я думаю, должен согласиться даже самый неизлечимый утопист.

Сценарий внезапного нападения на СССР Гитлером был отрепетирован до мельчайших деталей, как парад на Красной площади. Потому что фюрер понимал, что малейший сбой в этом сценарии может помешать осуществлению блицкрига, а на длительность войны при ресурсной дистрофии он не рассчитывал. Поэтому он и прекратил вооружённое пикирование с Англией, зная, что за время покорения Европы его запасы сырья, необходимого для производства оружия, истощились, и в случае продолжения бодания с британцами он не сможет одолеть русских «варваров», мешавших ему, как бельмо в глазу. В силу своей армии он верил, тем более что за пять дней до планируемого нашествия на Советский Союз фюрер получил аргументированное донесение американского военного атташе о состоянии Красной Армии (наш пострел и здесь поспел!), в котором пока ещё союзник Германии убеждал: «В сравнении с высокомоторизованными, боеспособными современными армиями, уже созданными и создаваемыми в различных странах мира, боеспособность Красной Армии в настоящее время находится на относительно низком уровне. Руководство армии состоит из необразованных и даже невежественных людей. В результате чистки 1938 года из армии были изгнаны способные военачальники, что сделало её сегодняшний высший командный состав в качественном отношении неполноценным. Офицерский корпус в целом может быть охарактеризован подобным же образом, за исключением офицеров молодого возраста. Возросшее значение, придаваемое последние десять лет системе военных училищ, подняло образовательный уровень среди половины офицеров молодого возраста, но в этом отношении ещё предстоит сделать очень много.

Источник формирования живой силы не вызывает беспокойства, и взятый в отдельности рекрут становится хорошим и храбрым солдатом, но он недостаточно находчив и сообразителен. Надо отметить, однако, что были предприняты усилия, направленные на то, чтобы солдаты и офицеры принадлежали к наилучшим образом обеспеченной группе населения страны. В целом мораль военнослужащих находится на высоком уровне и их лояльность должна приниматься во внимание. Тем не менее в случае нападения немцев должны быть приняты в расчёт определённые негативные последствия немецкого влияния в Прибалтике в сочетании с сепаратистскими движениями на Украине. Мусульманские влияния на Кавказе следует тоже учитывать в случае нападения на средневосточные государства.