Домик в дачном поселке
Шрифт:
То есть, он дал мне понять, что я попросту жаждущая сенсаций мифоманка или сумасшедшая в мягкой форме.
Другими словами, он сказал мне то же самое, что и ты.
Его жена, в свою очередь, продолжает подозревать Казика Порембу. Ей кажется, что этот Поремба какой-то странный, и ее совсем не удивило бы, если бы это он пришил ту самую женщину. А если и не он, то тот, кому он дал ключи от домика.
Но наш шериф Стемпень считает, что Поремба перед законом чист.
Холмс с Ватсоном между тем уже проверили реестр пропавших без вести и, что ты тоже предусмотрела, не обнаружили в нем никого, кто хоть как-то годился бы на роль нашей швитезянки.
Якобы,
Понятное дело, я имею в виду отсутствие положительных результатов, поскольку отрицательные только и есть.
Не удалось подтвердить и то, изнасиловали ли швитезянку перед тем как утопить, поскольку после утопления это было бы маловероятным.
И это ты тоже предвидела, а именно, что следствие застрянет на месте, но если бы сама видела этих Холмса с Ватсоном, то вовсе и не была бы удивлена таким состоянием расследования, потому что они, вроде бы, и не трогаются с места, но как раз стоят на месте.
Надеюсь, что, пускай и стоя на месте, они таки шевелят мозгами.
Если же говорить обо мне, то я не поддаюсь. А как бы я могла? Ты понимаешь, если какой-то тип наложил швитезянке петлю на ноги, а это факт неоспоримый, и отсюда все следствие, то мне кажется, что при этом должен был совершить где-то какую-то ошибку, которая меня до него и доведет.
С доведенным до (без)ошибочности приветом,
Твоя неуступчивая Оля.
* * *
Договорились, я тоже буду неуступчивой и советую тебе заняться сгребанием мусора с газона. Этот ваш местный Стемпень абсолютно прав. Ты соединяешь в на первый взгляд связную целость оторванные друг от друга факты. Наверняка существует тысяча объяснений присутствию черного волоса в твоем доме. Зато для отсутствия следов взлома имеется всего лишь одно объяснение — просто-напросто, никакого взлома и не было. Это вовсе не означает, будто бы кто-то вошел к вам, имея ключи. Это означает только то, что в ваше отсутствие никто к вам дом не входил. Никто не трогал и лодку. Справился он каким-то другим макаром, и пускай тебе подскажет воображение, каким это образом он метнул девицу на нужное расстояние. Например, вначале он мог забросить в воду балласт с протянутой через него веревкой, после чего протянуть жертву, используя этот балласт вместо блока, и этого было бы достаточно, чтобы поместить ее в глубоком месте.
И что ты на это, детектив-любитель?
А может он поплыл с ней вплавь, затянул на глубину и там оставил, после чего вернулся за грузом? Любой спасатель из любого бассейна справился бы с этим.
Если она там бродила по дну с пару недель, вероятнее всего, преступник сделал это под конец июня, так что не слишком и замерз.
А что обо всем этом думает Янек?
Со все таким же скептичным приветом,
Агнешка.
3
Если бы такой спасатель был способен плавать с балластом, то это был совершенно несерьезный балласт. Груз или балласт нужен именно для того, чтобы плавать с ним было бы просто нельзя.
Впрочем, неважно. Стемпнева, а как же еще, не была бы сама собой, если бы не начала самостоятельного следствия,
а начала с того, чтобы придавить, вместо своего Стемпня, Казика Порембу.Не мудрствуя лукаво, она прямо спросила: какого черта он, Поремба, теряет себя в этом приходе.
Ха, ха!
И Поремба проглотил язык.
И так он его проглотил, что когда уже вытащил назад, то намеревался рассказать Стемпневой обо всей своей предыдущей и неудачной жизни, но прикусил язык.
И, видишь ли, это неудачное происшествие с языком лишь убедило Стемпневу, что в жизни Порембы кроется какая-то мрачная тайна.
И вот тогда Стемпнева решила ударить его в самую суть, то есть, в ту самую тайну, и она сказала Порембе, что он весь такой таинственный.
И этот придурок заглотил крючок, ведь когда такая вся из себя женщина-памятник как Стемпнева и вообще, с таким высоким общественным положением, говорит какому-то там Казику, будто бы он таинственный, то только крупный прохвост не дал бы себя обмануть этим.
Так что Поремба лишь покрутил глазами от восхищения самим собой, и уже собрался было расколоться, как внезапно снова прикусил себя, на сей раз в этот же крючок.
Тогда Стемпнева хитренько спросила его, потому что все продумала еще раньше, а мог ли бы столь одухотворенный человек сыграть джаз.
И оказалось, что элементарно, а как же, смог бы.
Джазовый крючок застрял в горле у Порембы столь глубоко, насколько сам Поремба поверил, что Стемпнева является тайной поклонницей джаза.
Он лишь предусмотрительно спросил, а какого же джаза — это на тот случай, если бы Стемпнева все-таки врала.
Оказалось, что традиционного…
Что Поремба прокомментировал заявлением: «женщина разумная и романтичная».
Во как мужика накололи!
В этот самый момент Стемпнева посчитала, что надо потихонечку начинать выбирать леску, и уже натянула ее, то есть чувствительную струнку Порембы, упомянув что-то о чувствительной артистической душе.
После того Поремба разболтался, чего Стемпова и ожидала, конкретно же, о неудачной житухе того же артиста и невозможности в этой жизни искупить все грехи, несмотря на то, что теперь он аккомпанирует церковным песнопениям.
И вот тут Стемпова подсекла слишком резко и сильно.
Это вот искупление она ассоциировала с совершенным у нас убийством, и она стукнула по башке заранее приготовленным заранее суком, что если бы Поремба чего знает относительно этого дела, то, дав показания об этом убийстве, он искупил бы и прошлые моральные обязательства.
В этот момент Поремба с крючка и сорвался.
Сук отскочил от его черепушки, хорошенько стукнув Стемпову в неосторожно подставленный лоб, и конец.
Уходя, Поремба лишь успел сообщить, что муж, имеется в виду — Стемпневой — уже его расспрашивал об этом, а заявив, что полиция уже его допрашивала, органист вновь погрузился в самого себя, то есть, оскорбившись, замолчал.
Стемпнева, пытаясь спасти ситуацию, еще бросила в его сторону вкуснейшую приманку из топленого сыра с шерсткой летучей мыши, завопив, что ее муж терпеть не может джаз.
Только Поремба был слишком далеко, чтобы на эту наживку попасться.
В ответ он крикнул, что и сам, то есть, он, Поремба, тоже не — терпеть не может джаз!
На что Стемпнева совершенно трезво заметила: а с какого времени.
Он же с разгону заявил, потому что уже не думал, чего говорит, поскольку считал, что со все для него кончилось уже пятнадцать лет назад.