Чтение онлайн

Глава группы Сесилио Диес — он являлся крестником Альмы Сантакрус и специализировался на конгах, кубинских барабанах — с ног до головы был в черном. В черной широкополой шляпе, с черными до синевы баками и черной козлиной бородкой, это был вылитый Мефистофель от музыки. Всему свету было известно, что он женат и уже обзавелся детишками; узкий круг был осведомлен о том, что он гомосексуал и влюблен в Момо Рейа, флейтиста его группы. Сесилито, сыну неудачливого аккордеониста и выходцу из родного городка Альмы, крупно повезло, что сама Альма Сантакрус занималась его судьбой: она оплатила его обучение в консерватории и не обеспокоилась в тот момент, когда Сесилито решил, что консерватория не стоит и выеденного яйца, — сам он куда круче. Она взяла его под свое крыло, помогла ему собрать собственный оркестр, и случилось чудо: «Угрюм-бэнд» завоевал всю страну; а теперь они сыграют в доме Альмы Сантакрус, и не столько потому, что та является матерью оркестра, сколько потому, что она крестная мать их руководителя и барабанщика, Сесилио Диеса.

Однако превращение в человека-оркестр

числилось не единственным подвигом Сесилио. Однажды в приступе ревности, порожденной проблемами мужского любовного треугольника, одним ударом конги по голове он угробил своего первого саксофониста. Тот был красавчиком, и все было при нем — так почему ж он не смог к тому же быть верным? Начо Кайседо сделал все, чтобы Сесилито не отправился разнообразить собственным участием танцульки в казенном доме: оградил его от любых подозрений в национальном масштабе, избавил от наказания, освободил от греха. Так как же не сыграть ему в этот день у магистрата?

Приехал дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочерями Соль и Луной [9] ; прикатил Баррунто Сантакрус, брат Альмы, с супругой Сельмирой и сыном Риго; прибыл Хосе Сансон, кузен магистрата; Артемио Альдана, друг его детства; всеобщий знакомец Огниво, кузен Альмы; небезызвестный Тыква, другой ее кузен; Батато Армадо и Лисерио Каха, сумрачные подопечные магистрата — в действительности его самые преданные и незаметные телохранители; рекламщик Роберто Смит, прославившийся своим отвратительным характером, постоянный клиент магистрата; университетский профессор Маноло Зулу; экспортер бананов Кристо Мария Веласко и его пятнадцатилетняя дочка Марианита; Конрадо Оларте, профессиональный фокусник; Юпанки Ортега, визажист для мертвецов и владелец бюро похоронных услуг «Ортега» — сам он предпочитал именовать себя танатокосметологом; Пепе Сарасти и Леди Мар, стоматологи; ректор Далило Альфаро и Марилу, учредители и владельцы школы для девочек «Магдалина»; близнецы Селио и Кавето Уртадо — учителя естественных наук той же школы; учительница изящных искусств Обдулия Сера; профессиональный велогонщик и преподаватель физической культуры Педро Пабло Райо; учителя начальной школы Роке Сан Луис, Родриго Мойа и Фернанда Фернандес; два Давида — библиотекари; мясник Сирило Серка, в другой своей ипостаси — баритон-любитель; парочки помолвленных: Тео и Эстер, Чео и Брунета, Ана и Антон, а также пары, известные как Дживернио и Сексилия, Сексенио [10] и Уберрима [11] ; экспортер крепких алкогольных напитков Пепа Соль и ее муж Сальвадор Кантанте — немой, к тому же трубач; владелица супермаркета, всем известная как Курица; сестрицы Барни — певички танго; семейства, обладатели прозвищ, которые использовались исключительно за глаза: Цветики, Майонезы, Жала с еще здравствующими дедушкой и прадедушкой, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки; огромная, в трехэтажный дом, волна разнообразных имен и разрозненных лиц, простодушных и на что-то надеющихся; когда же пошли чередой юрисконсульты, стажеры и клерки магистрата, его благодарные подчиненные и, в полном составе, служащие казначейства, то домохозяйки, наблюдавшие за процессией, констатировали без экивоков, что им ни разу в жизни не приходилось еще видеть лиц более злобных и одновременно тупых, и тогда головы посетила мысль, что в их квартал стекается вся ненависть мира, самая отборная глупость и злоба пополам с неотесанностью, то есть сам дьявольский дух — в испуге шептали они — или же отсутствие духа, люди без души, или люди бездушные, распутники и бесстыдники; на глазах соседей высокопоставленные чиновники подкатывали в служебных автомобилях, оплаченных правительством, с казенными шоферами и адъютантами, низшие же чины приезжали в такси, и обалдевшие свидетели в какой-то момент заметили, что улица кишит странными, словно налитыми кровью глазами, и один из низших чинов, шутки ради либо по той причине, что не был допущен в дом, от отчаяния решил проникнуть туда через балкон, так что зеваки увлеченно следили за тем, как он карабкается по оконным решеткам, достигает балкона, перекидывает через балюстраду одну ногу, потом другую и скрывается из виду; наконец, прибыл Архимед Лама, судья, а с ним, словно личная его охрана, Бланка Вака, Селия Фуэрте и Долорес Хуста — три национальные судьи, женщины еще молодые, но каждой на вид было лет за сто; вся эта толпа непрестанно росла, длинные похоронные галстуки реяли в дыму сигарет, блестящие лысины стенобитными орудиями состязались в преодолении порога; в гомоне множества голосов, взрывов хохота и каких-то причитаний стало казаться, что вставшие из могил мертвецы явились мрачной гурьбой поздравить магистрата, и мелькали тени, с улюлюканьем проникавшие в дом, поскольку, проходя сквозь стены, они не нуждались ни в дверях, ни в окнах; явилось столько мертвецов вперемешку с таким количеством живых, что стало очевидно, по какой адской причине дядюшка Хесус никак не желал пропустить это празднество.

— Ирис, — обратился к девушке кузен Цезарь, — а я тебя ищу. Жена сказала, что положила мою одежду и обувь в библиотеке, а где, черт возьми, эта самая библиотека? Перла говорит, что там удобнее всего переодеться: лучше, чем в туалете. Это верно? Меня там никто не увидит? А то я как-то опасаюсь напугать кузин своим пузом.

Из дальних закоулков памяти Ирис извлекла воспоминание, что Цезарь Сантакрус и раньше просил ее показать ему место, где можно переодеться. Кроме того, он просил ведро чистой воды и кастрюлю с морковкой для мулицы; «и как я только об этом позабыла? Совсем дырявая голова». Ирис Сармьенто чуть не задохнулась от волны стыда за свою забывчивость.

Они встретились в коридоре, по которому без конца сновали официанты: любой из них смог бы проводить его в библиотеку, подумала Ирис. И вновь по телу пробежала дрожь, как в тот раз во дворе с Цезарем и Роситой, когда она лишилась способности двигаться.

— Минуту назад прибыл монсеньор Идальго, — продолжал Цезарь Сантакрус. — А я не смогу поцеловать его перстень, пока не облачусь в свой черный, будто в день мертвецов, костюм.

И засмеялся.

Ирис подумала, что ей, наверное, тоже следует рассмеяться.

— Дождь полил, — произнесла она. — Того и гляди небеса на землю падут.

Только такое замечание и пришло ей в голову.

Кузен Цезарь оглядывался по сторонам. Он прекрасно знал местоположение библиотеки, но притворялся, что не знает. Перла сказала, что оставила его одежду и обувь в библиотеке, самом спокойном уголке дома, но что переодеться ему лучше в какой-нибудь ванной комнате. «Я тебя провожу», — предложила она свою помощь, однако Цезарь вознегодовал и заявил, что прекрасно справится один. И битый час разыскивал Ирис по всему дому — в кухне, в гараже, в малой гостиной и в столовой, в гостиной на втором этаже, на балконе, пока наконец, почти сдавшись, не столкнулся с ней лицом к лицу в коридоре первого этажа.

— Это здесь, — заколебалась Ирис, — библиотека совсем рядом. — И очень медленно, словно преодолевая боль, пошла по бесконечному коридору впереди Цезаря Сантакруса, пожиравшего ее глазами. Она чувствовала, как его взгляд рыщет по ее телу. Этот взгляд вводил ее в паралич.

— И никто меня там не увидит? — вопрошал Цезарь за ее спиной.

— Наилучшее место, — обронила Ирис, — никто не увидит. Но можно пойти и в гостевую туалетную комнату. Там просторно, есть зеркала… в этом доме шесть туалетных комнат.

— Нет. Кому-нибудь обязательно приспичит пописать, пока я там одеваюсь. Не хочу никого смущать.

Они уже дошли до библиотеки, самого дальнего помещения, расположенного за гостиной и столовой. Кузен Цезарь, шагнув за порог, схватил Ирис за руку.

— Погоди-ка, — заявил он. — Побудь со мной, хочу тебе кое-что сказать.

И снова ее сковало холодом, будто парализовало. Она не смогла ничего возразить и позволила тащить себя, словно сквозь воды реки: она тонула.

— Какая же ты красивая девочка, Ирис, ты просто вынуждаешь меня заплакать.

Она искренне удивилась:

— Вынуждаю вас плакать — я? Чем же это?

— Своей красотой, Ирис. А сколько, ты говоришь, тебе лет? Почему ты живешь у тети Альмы? Из какого мира ты здесь взялась?

— Я ее крестница, — сказала Ирис, — то есть… меня почти удочерили. — Она не знала причину, но почему-то думала, что если сейчас расскажет свою историю, то этот мужчина отпустит ее, немедленно вернет ей свободу. И торопливо продолжила: — Меня подарили. Я — подарок сеньоре Альме с большой дороги. Так сеньора Альма сама мне поведала. Какая-то старушка прямо на большой дороге протянула ей младенца и сказала: «Возьмите ее себе». Это была я, и донья Альма взять себе малышку, то есть меня, слава богу, не отказалась. Мы с Уриэлой одногодки.

— Какая пропасть книг, черт возьми, — произнес кузен Цезарь, озираясь. — На всю гребаную жизнь хватит — скучать.

Казалось, он вовсе ее не слушал.

Оба устремили взгляд на стоящий в отдалении стул, на спинке которого висел черный костюм, сложенный пополам, словно тряпичная кукла; начищенные до зеркального блеска туфли покоились на полу. Огромных размеров черный письменный стол посреди комнаты отливал мягким блеском, и именно к нему направился кузен Цезарь, не отпуская руки Ирис.

— Думаю, мне пора, — попыталась вырваться она. — Меня зовут, я слышала.

— Ничего не бойся, я всего лишь кое-что хочу тебе сказать; поди сюда, Ирис.

На черной поверхности письменного стола белел конверт. Кузен Цезарь взял его и вслух прочел: «Дорогому отцу». Он улыбнулся. Перевернул, взглянул на обратную сторону конверта и громко прочел: «От твоей дочери Италии».

Не переставая содрогаться от беззвучного хохота, словно на лице его застыла немая маска, кузен Цезарь сунул конверт в карман жилета из страусиной кожи, в который он был облачен. Стол остался чистым, ничем не населенным. И, обхватив талию Ирис своими ручищами, как клещами, кузен Цезарь оторвал ее от пола и усадил на черную поверхность, на самый краешек. Девушка уперлась ладонями ему в плечи, пытаясь отпихнуть его, но не смогла выиграть ни сантиметра: вплотную к ней оказались и его красная шея, и рыжие волосы, и она была лишена возможности говорить, тем более кричать. Рука Цезаря легла на ее шею, сжала ее, почти полностью перекрыв доступ воздуху, и положила девушку на стол. И маска беззвучного смеха тяжело плюхнулась поверх ее бедер.