Чтение онлайн

– А у меня, кстати, деловой разговор к вам есть, молодые люди. Куда думаете податься осенью? Что вы думаете делать дальше?

Наступило молчание.

Погодя Сашка Бобырь отважился и спросил:

– Как – что?

– Трудовую школу вы окончили? – деловито спросил Полевой.

– Ого, еще весной! – протянул Петька.

– Ну, а сейчас? – обводя нас внимательным взглядом, спросил Полевой.

– Я не знаю, как Бобырь и Галя, а вот мы с Петькой, – сказал я тихо, – думали осенью на рабфак поступить.

– На рабфак? – Полевой задумался. – Ну что ж, на рабфак – оно, конечно, тоже неплохо, но у меня к вам есть интересное предложение. Быть агрономом, инженером или ученым – это, конечно, очень похвально. Но ведь у станка кому-то стоять нужно? Профессия любого квалифицированного рабочего не менее почетна и

уважаема. К чему я это вам говорю? Вы знаете, хлопчики, сейчас мы пускаем в стране один за другим старые заводы и, надо полагать, будем скоро строить новые. Для этих заводов нам нужны ученые руки. Не сегодня, так завтра, быть может, их понадобится ой, ой, ой как много. Сейчас во многих городах открываются школы фабрично-заводского ученичества. Будет такая школа и в нашем городе. Как раз вчера мне в окружкоме партии сказали, что я назначен директором этой школы. Я ведь в молодости на заводе в Екатеринославе работал. Деньги уже отпущены. Мастерские будут особые. Стипендию ученики будут получать. Инструкторов дадим хороших. Скоро начинаем набор в школу. Ну, мне бы хотелось подобрать туда славных, боевых ребят. Вот гляжу я на вас, вижу – так, в общем, компания ничего подобралась. А что, если с осени в фабзавуч?

Мы переглянулись.

– Я слыхала о фабзавуче, – тихо сказала Галя. – Моего отца инструктором столярного цеха приглашают.

– Ну вот видишь, как хорошо. С отцом вместе будешь в школу ходить, – обрадовался Полевой.

– А мне разве тоже можно? – недоверчиво спросила Галя.

– А почему же нельзя? – Полевой усмехнулся.

– Ну я же не мальчик! – тихо сказала Галя. – Девочкам разве в фабзавуч можно?

– А по-твоему, надо для вас особое епархиальное училище открыть? – ответил Полевой. – Сейчас другие времена. Что, разве ты не можешь на механика выучиться или, скажем, на токаря? Поработаешь, получишь квалификацию. На ногах тверже стоять будешь. А о высшем образовании еще будет время подумать.

– На слесаря тоже можно будет в том фабзавуче выучиться? – все еще недоверчиво поглядывая на Полевого, спросил конопатый Бобырь.

– Слесарное отделение как раз будет самым большим, – сказал Полевой и, оглядывая всех нас, добавил: – Так вот, молодые люди, я сейчас ухожу, а вы подумайте, посоветуйтесь. Если будет охота, милости прошу под мое начало.

Из больницы меня выписали уже после выпускного вечера. Так и не пришлось мне повеселиться последний раз с отъезжающими курсантами, не удалось поиграть с ними на прощание в футбол. Когда я вместе с отцом подъехал на извозчике к знакомому решетчатому забору в конце Житомирской, меня поразила непривычная для школьного двора тишина. Не видно было пробегающих в аудитории курсантов в голубых буденовках, не прохаживался, как прежде, с винтовкой около сторожевой будки курсант-часовой, ворота были просто закрыты на тяжелый ржавый замок. Брызги известки белели на окнах главного здания: там, внутри, шел ремонт, да и снаружи фасад тоже отделывали к новому учебному году; около водосточных труб висели маленькие деревянные люльки на канатах, и яркие пятна зеленой и коричневой краски были разбросаны по крыше совпартшколы – это маляры пробовали, в какой цвет лучше красить давно уже выцветшую под солнцем крышу.

Отец хотел, чтобы я, пока совсем не поправлюсь, поселился с ним и теткой вместе, но я настоял на своем и устроился в кухне. Доктор Гутентаг, выписывая меня из больницы, велел, чтобы в первое время поменьше двигался и побольше лежал, но стоило мне только очутиться в этом знакомом доме, как сразу меня потянуло на улицу, и я после обеда выбрался из своей кухни на волю. Опираясь на старую отцовскую палку, я медленно спустился по лестнице флигеля на заросшие подорожником булыжники двора и направился к главному зданию. Тихо было в здании, очень тихо. Перила ведущей вверх каменной лестницы с вытоптанными ступеньками покрывал слой пыли, деревянные полы в коридорах были забрызганы известью, а под стенами стояли вытащенные из аудитории черные парты. Двери в курсантский клуб были широко раскрыты, и я мимоходом прочел над сценой такой знакомый лозунг: «Мир хижинам – война дворцам!» Дойдя до того окна, из которого Марущак палил из винтовки, я понял, что прогулялся сюда напрасно. Дыру в широкой печке уже замуровали: лишь плотный слой красного

кирпича указывал место, где висел старый монастырский колокол, так долго пугавший живущих здесь своим загадочным звоном. Я потрогал рукой квадратик кирпичей, отковырял кусочек застывшей штукатурки и медленно поплелся вниз, в сад.

Уже на деревьях желтела листва; целые заросли бурьяна появились на лужайках сада; красные от мелких, похожих на кораллы ягодок стояли кусты барбариса; давно повылетали из гнезд ставшие теперь уже взрослыми птенцы. Вдоль каменного забора тянулась ореховая аллея, серые гладкие стволы высоких деревьев подымались над соседними сливами и яблонями; в расщелине самого старого из ореховых деревьев я заметил черное дупло, в которое засунул тогда, весенним утром, алюминиевую миску. Очень тихо было в саду, и, когда я подошел близко к ореховой аллее, где-то высоко в листве послышался чуть различимый шум – это, пробивая блестящие лапчатые листья, падал вывалившийся из кожуры орех. Я заметил место в траве, где он упал, и, ковыляя, направился туда.

Орех был спелый, большой, он слегка припахивал йодом. Я опустил его в карман и принялся искать в траве другие орехи. На лбу, оттого что я еще как следует не поправился, проступила испарина, но я не замечал ничего и старался набрать как можно больше орехов.

Вспоминая детство и ползая на коленях, я увлекся так, что не заметил, как в саду потемнело. Наступали сумерки, солнце давно закатилось за предместье Белановку, пора было уходить домой. Усталый, измученный, но зато с полными карманами орехов, я вышел во двор и, усевшись на скамеечке возле калитки, принялся раскалывать их. Я вставлял орех в щель между калиткой и железной балкой, легко тянул калитку на себя, и орех с хрустом раскалывался, на ладонь летели обломки скорлупы и белые куски молодых зерен.

На земле под скамейкой уже валялось порядочно шелухи, когда я услышал за кустами голос Петьки Маремухи.

– Если мы сейчас этому подлецу не покажем, то он потом еще больше задаваться будет! – взволнованно доказывал кому-то Петька.

– Сюда, Петька, – крикнул я, подымаясь.

– Смотри, он уже по двору ходит! – удивился Петька, появляясь из-за кустов вместе с Бобырем. – А мы думали, что ты еще в кровати. Дай-ка орехов!

Я отсыпал в пухлую ладошку Маремухи пяток орехов и угостил орехами конопатого Бобыря. Сашка сразу же, точно обезьянка, засунул один орех в рот и стал разгрызать его.

– Вот сумасшедший! – сказал я Сашке. – И так двух зубов нет, остальные хочешь поломать? Калиткой дави.

Теперь калитка ездила на крючках взад и вперед без остановки.

Маремуха, посапывая, ел орехи, то и дело поглядывая на мой вздувшийся карман.

– Откуда идете, хлопцы? – спросил я.

– Мы шли… – начал Маремуха. – Да, знаешь, Васька, Григоренко в комсомол принимают.

– Что, в комсомол?! – крикнул я.

– Ага, – спокойно подтвердил Сашка, разжевывая орех. – Мне брат Анатолий рассказал, он же в ячейке печатников, а Котька ту ячейку посещал. Брат сказал, что Котька вчера им анкету и заявление подал.

– Еще не разбирали? – поспешно спросил я.

– В субботу на собрании разберут, – сообщил Бобырь.

– Ну, так это еще не факт, это еще посмотрим! – протянул я облегченно.

– Думаешь, не примут? – Петька заволновался. – Примут, вот увидишь. Ты что, не знаешь, какой он проныра и жулик?

– Чего ж ты молчишь, Сашка? – напустился я на Бобыря. – Твой брат в ячейке печатников, расскажи ему, что за тип этот Григоренко, пусть он выбросит его заявление в помойную яму, и все.

– А я не говорил? Говорил. Только узнал сегодня, сразу же и рассказал. Но видишь, какое дело: Анатолий поехал в село по шефской работе и вернется лишь в четверг. Он, как я ему рассказал про Котьку, сказал мне, чтобы я собрал своих хлопцев и пришел с ними в субботу на собрание.

– Ну, ясное дело, мы ему должны дать отвод! – сказал я горячо.

– А может, ты вместо отвода, Василь, пойдешь на кровать? – услышал я позади голос отца. Он стоял у забора возле будки часового.

– Зачем на кровать? Я уже здоров!

– Голова не болит? – выходя на улицу, спросил отец.

– Ни капельки!

– А нога?

– Чуть-чуть, – обманул я отца.

Нога еще болела, колено ныло, но, если бы я сознался, отец немедленно уложил бы меня в кровать.

– А ну посуньтесь, хлопчики, – попросил отец Маремуху и Бобыря.