Чтение онлайн

Иногда мы вскладчину покупали эскимо, снимали с него обертку, на солнце оно начинало испускать пар, будто было горячим. Тот, кто ел первым, откусывал большой кусок, выплевывал его на ладонь и передавал мороженое дальше. Если кто-то ел слишком быстро, то кричал: «Мозг замерз!»

На цементных ступеньках было очень удобно играть в карты. Как-то раз мы играли, а один из мальчишек карандашом принялся рисовать самолеты, военные корабли и другие виды боевой техники, имитируя при этом звуки жестокого сражения. Высокие ноты означали скорость, а для взрывов использовалось затухающее эхо. Нарисовав целый полигон, он добавил фигурку в генеральской фуражке и погонах, рядом подписал «Главнокомандующий» и свое имя. Он так увлекся, что

кричал не «Смирно!», а «Стой смирно!» и продолжал: «Докладывай!» Он очень заважничал и отказался играть с нами. Тогда мы начали дразнить его:

Докладываю, командир! Твоя жена на Тайване штаны потеряла, Ходит в одних трусах, Всем показывает свой зад.

Затем достали карандаши, нарисовали кучу бомб и под аккомпанемент «взрывов» вымарали его оружие до серого пятна, а под именем добавили: «Мой сынок».

Он спрятался за кучей земли и устроил засаду мне и другому мальчишке. Мы начали бросаться камнями и кричать «Вперед!» и «Держись!». Мой камень попал ему в голову, полилась кровь. Мы с моим приятелем сильно испугались. Подбежав, мы увидели, что кровь ручейком струится из-под его зажимающих рану пальцев. Он не плакал, но утверждал, что этот камень кинул я. Я отыскал на земле грязную карту с изображением короля червей и приклеил ее к ране. На картинке был человек с мечом, и теперь на этом мече выступила кровь. Вдруг я почувствовал себя беспомощным и заплакал.

Однажды в те же летние каникулы, наигравшись, я вернулся домой, открыл дверь и увидел того мальчика — он сидел за моим столом и ел виноград. Подумав, что перепутал квартиры, я огляделся — это был мой дом. На вопрос, как он сюда попал, мальчик ответил, что ключ от его балкона подходит к моей двери. Я проверил — так оно и было.

Иногда я вспоминаю, как он сидел за столом у меня дома и спокойно ел виноград, как будто был членом нашей семьи.

У нас во дворе были братья-близнецы, которых все постоянно путали: они носили одинаковую одежду, и голоса их тоже звучали одинаково. Когда больше никто не гулял, они играли вдвоем в шарики, «треугольник», салки. Казалось, будто кто то играет сам с собой. Братья ссорились, ругались, толкались, будто своей же рукой хватали себя за воротник рубашки. Возникало ощущение, словно один человек разделился на две части, и они дрались друг с другом. Как ни посмотри, это походило на галлюцинацию — ты не мог воспринять их одним человеком, но и как двух человек воспринимать их тоже было невозможно. Какое-то время мы ломали голову над этой загадкой.

Была такая игра — «хлопни черепашку». На листе пергамента с помощью иглы прокалывали кон тур черепахи, складывали из бумаги пакетик и наполняли его известковым порошком. Потом с пакетиком в руке подходили к жертве, притворяясь, будто приветливо похлопывают ее по спине. Особенно хороню отпечаток было видно на синей одежде. Самое увлекательное — хлопнуть так, чтобы жертва ничего не заметила. Все вокруг умирали со смеху, а если ребенок, не подозревая, приносил белую черепашку в класс или домой, это считалось победой.

Оставить отпечаток черепашки на одном из братьев-близнецов было очень непростой задачей: они, словно четырехглазый человек, одной нарой глаз всегда следили за собственной спиной — незаметно не хлопнуть, а если и удавалось, второй близнец тут же замечал это и стряхивал порошок. Из-за этого игра переставала быть интересной, и постепенно мы бросили попытки. Спины близнецов, избавленные от следов порошка, были чистыми, но будто заброшенными и одинокими.

Однажды я скучал, лежа на подоконнике и глядя в окно, и вдруг увидел, как эти двое, каждый с черепашьим пакетом в руке, играя в стеклянные шарики, украдкой хлопали друг друга по спине. На их спинах уже отпечаталось по

несколько белых черепах, и каждый веселился, не подозревая о замысле другого. Я наблюдал, как они радовались своим мелким пакостям, — казалось, что-то между ними разладилось и они перестали быть единым целым. В тот день я наконец смог отличить одного от другого.

Семена клещевины гладкие и похожи на маленькие глазки, под их твердой оболочкой — масло. Мы сажали их в землю, и к осени растение вырастало выше нас. Из его хрупких полых зеленых стеблей получались отличные снаряды для рогатки. Поверхность земли была усеяна семенами в колючей оболочке, которая, высохнув, легко трескалась.

Несъедобные семена можно было отнести в лавку и обменять на вкусные соевые лепешки, их поедание напоминало процесс наслаждения пирожными из слоеного теста — после на ладонях оставался масляный след.

Той весной мы насобирали больше двадцати семян клещевины и посадили на пустом участке земли прямо у дома. Рядом была сточная канава, ее черный ил служил удобрением, почву мы рыхлили с помощью куска жестяного листа.

Через три дня после посадки мы выкопали семена, чтобы взглянуть на них: во-первых, боялись, что они пропали, а во-вторых, хотели увидеть, начали ли они прорастать. Все было в порядке, кажется, только одно семечко не удалось найти. Мы даже переселили два муравейника, опасаясь, что муравьи утащат наши семена.

Пробившиеся сквозь землю ростки качались на ветру. Их оказалось всего десяток с небольшим, хрупких и нежных, — забрать их домой было невозможно, и мы очень переживали. Тем летом мы были похожи на надоедливых родителей, которые беспокоятся по каждому поводу.

Каждый день мы приходили проверять растения, а прежде чем уйти, поливали землю мочой. Считалось, что это помогает улучшить питательные свойства почвы. Поливали мы часто, иногда даже задерживали утреннюю мочу, чтобы принести сюда. Со временем земля пропиталась знакомым запахом, и мы знали, что чем сильнее этот запах, тем лучше растениям.

Они росли так быстро, что к летним каникулам стали едва ли не выше нас; их ветви были крепкими, а листья напоминали огромные лица. Теперь им уже не требовался особый уход, и по неосторожности можно было порезаться острым листом. Растения стали такими сильными, что мы почувствовали: они больше не нуждаются в нашей заботе. Клещевина казалась выше нас, она стала более независимой и зрелой, и, чтобы увидеть ее полностью, приходилось задирать голову. Это угнетало: растения проросли в наши сердца, но теперь стали чужими.

Мы больше не ходили туда каждый день, одна порция мочи под огромным кустом казалась незначительной. Растения сами росли и зеленели в любую погоду.

После начала учебного года клещевина с каждым днем становилась все желтее, а семена на ветках, как отличники, подготовившиеся к уроку, ждали, когда их соберут. Но мы не приходили: это была осень 1966 года, и все больше одноклассников занимались обысками, расклеиванием листовок, созданием организаций, общенациональным движением, уличными демонстрациями… До клещевины никому не было дела.

Уже двадцать два года у меня хранится эмалированная чашка; за все это время ею никто ни разу не воспользовался. Во время последнего переезда она нашлась в какой-то коробке, совершенно новая; красными иероглифами на ней было написано: «Почет и слава кампании „Ввысь в горы, вниз в села“», рядом красовался большой алый цветок, а под ним — зеленые поля-террасы.

Когда я смотрю на эту чашку, в ушах раздаются громкий бой барабанов и гонгов, а перед глазами всплывают революционные лозунги, соломенные веревки, деревянные ящики, новые ватники военного образца, слезы радости и печали, клятвы на крови, лампа, под которой мать допоздна шила матрас…