Долгий, долгий сон
Шрифт:
— А там твоя студия, — сказала Патти с порога.
Я с трудом отвела глаза от призмы.
— Студия?
— Да, — подтвердила Патти с улыбкой, так и не дотянувшейся до ее глаз. — Разве ты не хочешь иметь студию?
Я широко разинула рот. Как они об этом узнали? Я не помнила, чтобы говорила о своих занятиях живописью Брэну, а уж тем более Гиллрою. Когда я снова вышла из комнаты, Патти распахнула передо мной дверь в другом конце коридора, где когда-то находился кабинет моего папы. Но теперь за порогом оказалась совершенно фантастическая студия. В этот миг мое темное, непонятное будущее стало чуть светлее.
Самым большим изменением в комнате стала огромная раковина,
Патти принялась деловито открывать ящички, устроенные по стенам возле окна, а я стояла и смотрела как завороженная. Один ящик был до краев набит цветными мелками, второй — углем и растушевкой. В третьем обнаружилась широчайшая палитра новеньких цветных карандашей. В двух самых широких ящиках хранились стопки разной бумаги — от черной для мелков до зернистой для акварели.
А дальше шли краски. Бесконечная палитра тюбиков с акварелью. Маленькие баночки с акрилом. И самое прекрасное — полный ящик масляных красок, сочных, новеньких, нетронутых, ждущих моих рук. Ниже хранились растворители. Последний ящик был доверху набит кисточками, мастехинами, палитрами и всем-всем-всем, что могло мне когда-нибудь понадобиться.
Возле самой хорошо освещенной стены стояли два мольберта и наклонный стол с закрепленной над ним лампой для вечерней работы. За ними, прямо у стены, сверкал огромный аквариум с тропическими рыбками, в котором оживали все оттенки красок. Это был сон. Видение. Самая сокровенная мечта, единственное, чего у меня никогда не было в той жизни. Если бы тот, кто придумал и устроил все это, стоял передо мной, я бы бросилась ему на шею, забыв про шок и стазисное истощение. Даже если бы это был чертов Гиллрой.
А Патти, похоже, не знала, что и сказать.
— Я… мне сказали, что ты бы этого хотела. Рабочие только сегодня утром закончили обустраивать эту студию. Но если тебе не нравится…
— Я счастлива, — прошептала я.
Патти с облегчением подняла голову.
— Ах, ну вот и замечательно! В таком случае, я пошла. Ужин у нас в семь.
И она удалилась, оставив меня в раю.
Некоторое время я молча восторгалась всем, что меня окружало. Всю свою жизнь я мечтала о чем-то подобном. Настоящая художественная студия, как в школе, только новенькая, чистенькая и оснащенная в соответствии с самыми высшими требованиями. И чтобы все это, целиком, принадлежало мне. Я стала расхаживать по студии, осматривая свои богатства. На боку аквариума обнаружилась маленькая записка, сообщавшая, что его обслуживанием занимается компания, специалисты которой будут раз в неделю проводить все необходимые процедуры. Мне оставалось только подкармливать рыбок. Я пробежала пальцами по тюбикам с красками, сосчитала все оттенки мелков, полюбовалась карандашами, пощекотала щеки новенькими, ни разу не использованными кисточками.
Откуда они узнали? Может быть, Гиллрой разыскал какой-нибудь файл, в котором говорилось, что я любила уроки рисования? Наверное, он досконально изучил мое досье. Но если так, то, вероятно, он должен был найти сведения о премии «Молодой мастер»?.. Или нет? Интересно, было ли где-нибудь напечатано сообщение
о том, что я выиграла стипендию? Я ничего не знала об этом и никогда не спрашивала.Я сильнее стиснула в пальцах кисточку, потому что мысли о премии снова пробудили воспоминания о Ксавьере. Постоянно думать о нем было настоящим безумием — Ксавьер был давным-давно мертв, как и мои родители. Как полагалось и мне самой. Но его образ не шел у меня из головы, не говоря уже о сердце. Я вытащила лист бумаги из стопки, уселась за наклонный стол и начала набросок мелком.
Я растворилась в своем рисунке. К счастью, мои навыки никуда не делись за шестьдесят два года. Но из-за стазисного истощения у меня быстро уставала рука. Чтобы закончить рисунок, мне потребовалось в три раза больше времени, чем уходило на такую работу при жизни родителей, но я была довольна. Больше всего меня радовало то, что я смогла так точно вспомнить лицо Ксавьера. Мне было приятно увидеть его снова. Я скучала по нему.
Внезапно меня охватил страх забыть Ксавьера. Вытащив из стопки еще один лист бумаги, я принялась за новый набросок и очнулась только тогда, когда в комнате совсем стемнело и пришлось зажечь лампу. Я нарисовала лицо Ксавьера анфас, в профиль слева, в профиль справа. Я нарисовала, как он смеется и как закусывает губу, когда волнуется. Я нарисовала его в семнадцать, в четырнадцать и в двенадцать лет.
Боже мой, Ксавьер! Как я смогу выдержать все это без тебя? Шестьдесят два года притупили боль, но не притупили моей любви к нему. Она оставалась острой и мучительной, как лезвие, день и ночь кромсавшее меня. Что ж, моя дружба с Ксавьером всегда была проблемой, причем довольно острой. Даже ребенком он мог разбить мне сердце.
Я посмотрела на рисунок, изображавший пятилетнего Ксавьера, и вдруг вспомнила, как выходила из стазиса в прошлом. Раньше, когда я просыпалась, меня всегда ждал Ксавьер.
Ему было пять лет, а я как раз вышла из небытия длиной в несколько месяцев. Наверное, мне тогда было не больше десяти. Я вышла в сад и встретила там Ксавьера и его мать: она работала над каким-то проектом, а он играл с кучей палочек. Я только что выбралась из своей стазисной капсулы, а снаружи убийственно сияло солнце. Мои глаза еще не успели привыкнуть к свету. Я как раз собиралась вернуться обратно в дом, когда на меня обрушились два с половиной фута кипучей энергии.
— Роуз!
Я вытаращила глаза, увидев безумный смерч из светлых вихров и веснушек, в который превратился забавно лепечущий карапуз, мой маленький товарищ по играм до погружения в стазис.
— Ксави?
— Роуз, Роуз, Роуз, Роуз, Роуз! — Ксавьер скакал вокруг меня, во все горло распевая мое имя: — Роуз, Роуз, Роуз!
Миссис Зеллвегер подняла голову от портативного экрана, разложенного на столике для пикников.
— Похоже, у тебя появился поклонник, — рассеянно заметила она, прежде чем снова углубиться в работу.
Ксавьер был такой большой, что просто не верилось, как он мог меня запомнить.
— Гляди-ка! — сказала я маленькому мальчику. — Ты стал такой высокий!
— Мне уже пять лет, — с гордостью сообщил он.
— Правда? — Я не знала, сколько времени провела в стазисе на этот раз, но помнила, что Ксавьеру было четыре, когда мы с ним играли. Он тогда еще плохо разговаривал, его речь была неразборчивой и изобиловала многочисленными конструкциями, которых я не понимала. В то время я играла с ним, как со щенком — пряталась за деревьями и каталась по траве. Мы орали, вопили, рычали, и я разрешала Ксави напрыгивать на меня.
— У меня день рождения в июне, а сейчас мне пять лет, и я пойду в школу в сентябре! — доложил Ксавьер.