Долгая заря
Шрифт:
Однако время было на исходе…
Акустики, горбившиеся в каморках «Дюка оф Эдинбург», завопили, срывая наушники, но поздно, поздно! Два «Кита» рванули ниже ватерлинии — в районе миделя и машинного отделения. Полторы тонны взрывчатки разворотили серый борт, обрушивая в море надстройку-«остров» и вышибая секции днища. Смертельно раненный авианосец не затонул, но накренился так, что о взлетах и посадках стоило забыть. Под кормой, в ангарах занялся пожар, на складах боеприпасов бухали бомбы, пуча палубу и сметая переборки…
— Ходовая — «центральный-два»! Цель воздушная, групповая, более пяти единиц, пеленг двести десять,
— Взять на сопровождение!
И тут же вызов с поста БЧ-7:
— Ходовая! Контакт! Пеленг на шум, двадцать градусов левого борта… усиливается. Пеленг не меняется, курс объекта ориентировочно на корабль! Дистанция — двенадцать. Скорость около сорока узлов! Более сорока! Торпеды! Две!
— У нас РБУ вне зоны покрытия!
— Внимание! Торпедная атака!
— Лево руля, ход до «полного»!
Ревун выдал боевую тревогу, а «Ульяновск» повело в резкий крен — корабль маневрировал, выходя с директрисы движения торпед, уклоняясь от узкого поискового луча их ГСН. Гирин ухватился за принайтованное сиденье, чтобы не упасть.
— Экипажам — взлет!
Почти тут же парочка «Ка-27» оторвалась от палубы, осеняя ее лопастями и ввинчиваясь в пасмурное небо.
— РБУ! Заградительно-упреждающий удар! Режим ведения огня — «залповый»!
Установки РБУ-12000 «Удав» развернулись и замерли в выдержанных углах горизонтального и вертикального наведения.
— Дистанция пятьдесят кабельтовых! Сорок девять…
— Торпеды идут с минимальными интервалами! Залпировать с обеих установок!
— Цели в зоне поражения.
— Скорость порядка… свыше пятидесяти узлов! Цель вышла на скоростной режим!
— Огонь!
Бомбометы в залповом отстреле подняли жуткий рёв, баковая часть авианосца окрасилась частыми вспышками, желто-оранжевыми хвостами пламени.
— Слышу подрыв! — ворвался в рубку ликующий голос акустика. — Два подрыва! Ура-а!
Выдохнув, Гирин с умилением наблюдал, как «эрбэушка» танцует фуэте — опустив пакет стволов на прямой угол, РБУ поворачивалась вокруг своей оси, поочередно загружаясь боеприпасами из погреба через люк подачи.
— Товарищ командир, подлодка… цель номер один в зоне поражения!
— Уничтожить субмарину! — резко скомандовал Гирин.
— Стрельба в настоящее место цели… Пеленг двести… Дистанция… Залп!
«Ульяновск» плавно ложился на прежний курс, разваливая холодные волны. Доклады и команды звучали по всей ходовой, складываясь в привычный рабочий говор.
— Радио от «вертушки»! По цели один данные подтверждают… свидетельствуют уничтожение ПЛ!
— Цель поражена. Отбой атаки.
Зато Лячин развоевался не на шутку, потопив «обычными» торпедами голландский фрегат «Карел Дорман» и корвет «Гётеборг», вписавшийся в состав «Евроармады» от щедрот шведского флота.
Гирин склонился над дисплеем, передававшим картинку со спутника, и усмехнулся: «На подлете!»
Один из «Гранитов», исполнявший роль «наводчика», летел по высокой траектории, чтобы по максимуму увеличить площадь захвата, а остальная стая ракет неслась низко над волнами, оживленно обмениваясь информацией — распределяли цели и классифицировали их по важности, выбирали тактику атаки и план ее проведения.
«Граниты» мчались на сверхзвуке, и каждый нес в клюве по семьсот кило бризанта.
«Акелу», наводившего стаю, французам или
англичанам удалось сбить, но его место тут же заняла другая ракета, взмывшая с уровня волн под облака. «Граниты» из первого залпа целились на «Шарль де Голль», ракеты второй волны всем скопом набросились на огромный «Тоннэр», высоченный тупоносый УДК типа «Мистраль».В суматохе боя осталось неясным, удалось ли европейским карателям сбить хотя бы одну П-700, ибо отстреливать сверхзвуковые цели можно чисто случайно, а вот «Граниты» гвоздили палубы и борта, как бронебойные снаряды, дырявящие ветхий дощатый забор.
Огромный «Шарль де Голль» сотрясся от своего атомного «желудка» до верхушки антенны на «острове». Взрыв изнутри вывернул палубу наружу, раздирая стальные плиты — взлетавший «Рафаль» подскочил, будто на трамплине, и закувыркался в море.
Глыбистому «Тоннэру» не повезло еще больше — все «Граниты» вошли ему в борт, будто «финки», всаженные под сердце. Вертолеты, стоявшие по линеечке на палубе, подпрыгивали и валились — настил шевелился, как живой, вспухая и бугрясь, порой сквозя огнем и дымом. А под палубой разгоралось истинное пекло — морпехи корчились, как грешники в аду, погибая в бешеном, неистовом пламени, что ворочало бронетранспортерами и подрывало боекомплекты. Взрывы «Гранитов» сносили ярусы и переборки, скручивая и распарывая металл. Внешне целый, «Мистраль» уже не шел, а плыл, как исполинский цинковый гроб.
А тут и «Ониксы» подлетели… Они впивались в развороченный борт английского недобитка «Дюка», сживали со свету фрегаты «Маэстрале» и «Санта-Мария»…
Командиры легких авианосцев «Джузеппе Гарибальди» и «Принсипе де Астуриас» первыми сообразили, что пора драпать, но от «Цирконов» не уйдешь: две ракеты на гиперзвуке будто пришпилили корабли к волнам — прошили их насквозь, и рванули под днищами. Вода ударила пенными гейзерами, взламывая палубы…
— Ходовая, СКП!
— Есть ходовая.
— Разворачиваю штурмовик для завода на посадку. Курс…
— Вас понял. Исполнительный курс — двадцать.
Возвращавшийся «Як-201» вышел на визуальный контакт, быстрым промельком махнув за остеклением ходовой рубки — стремительный темно-синий силуэт просвистел траверзом, для захода с кормы, а тут и сам авианосец довернул на ветер.
— Ходовая, СКП!
— Есть ходовая!
— Удерживать курс корабля!
— Вас понял, курс двадцать удерживаю.
— Товарищ командир! — Лукашин запыхался, взбегая по трапу. — Они уходят! Бросают тонущих, и ложатся на обратный курс!
— Европе-ейцы… — презрительно затянул рулевой, и выпрямился: — Виноват, тащ камдир!
— Так держать! — фыркнул Гирин.
Среда, 31 декабря. Утро
Ново-Щелково, улица Колмогорова
Лея ускакала в школу на утренник, выпросив у меня пять рублей, а «грации» умотали в Останкино. Опять я один, а до Нового года… Ого… Четырнадцать часов еще.
Даже кот не путается под ногами… Я вздохнул. После Коши заводить другого усатого-полосатого? Ага… Сначала сюсюкаешь над пушистым комочком… Через какой-то год привязываешься к этому наглому котяре, любящему вытянуться на твоих коленях и громко мурчать… А потом любимец пропадает, или ты его хоронишь. В общем, сплошное расстройство…