Чтение онлайн

— Значит, всякая помощь бесполезна? — проговорил граф, побледнев еще больше.

— Да, — ответил доктор. — Нужно чудо, чтобы спасти эту женщину, но, к несчастью, времена чудес еще не наступили, — прибавил он, взглянув на Ивариуса.

— О боже мой! — вскрикнул граф, в изнеможении падая в кресло. — Послушайте, — продолжил он, внезапно поднявшись, — вы должны спасти эту женщину.

В голосе, которым были произнесены эти слова, слышалось отчаяние, готовое обернуться яростью против тех, кто отказывает ему в утешении.

— Я должен вам заметить, граф, — ответил

доктор спокойно, — что врачу не говорят: «Спасите эту жизнь, которую хочет забрать Бог», так, как приказывают войску: «Возьмите эти бастионы».

— Простите меня, — сказал Доксен, судорожно протягивая доктору руку, — простите меня, но я так страдаю, что только мое отчаяние оправдывает тон, которым я произнес эти слова. Я отдам половину своего состояния тому, кто спасет эту женщину.

В эту минуту граф, казалось, действительно был взволнован.

— Покоритесь судьбе, граф. Я ничего не могу сделать. Не из тщеславия замечу вам, что если я заявляю, что не могу спасти графиню, то уже никто не сможет этого сделать.

— Итак, — обреченно сказал граф, хватаясь за голову, будто для того, чтобы вырвать у себя волосы, — она должна умереть.

— Почему вы не позвали меня раньше? — снова и снова спрашивал Серван.

Но всякий раз, как доктор это говорил, граф бледнел и начинал торопливо прохаживаться по комнате. Этот человек не кричал, не плакал, но по его изможденному лицу можно было догадаться о величайшем отчаянии, которое он испытывал. Временами глаза его будто стекленели, и он подходил к постели, на которой томилась графиня, опускался перед ней на колени и шептал:

— Бедная женщина! Прости меня!

Доктор внимательно смотрел на него и думал: «Не так страдала старая Жанна, не так страдают Генрих и Франциск, и я полагаю, что этого человека скорее терзают угрызения совести, нежели горе».

Серван взглянул на Ивариуса, который, по всей видимости, догадался о мыслях своего господина, потому что ответил ему утвердительным кивком. Однако они оба пришли для того, чтобы оказать помощь больной, а не для того, чтобы наблюдать агонию умирающей. Поскольку их присутствие было бессмысленно, то доктор подошел к графу, чтобы проститься.

— Вы уходите? — воскликнул Доксен.

— Я не могу ничем вам помочь, а в городе есть другие больные, которые меня дожидаются.

— Итак, все кончено?!

— Один только Бог может спасти графиню.

— Но ей нельзя умирать! — закричал граф, бросился к постели своей жены и начал трясти ее тело, которое уже было неподвижно, как труп. — Неужели наука совершенно бессильна, неужели, пока еще в теле теплится огонек жизни, вы не можете раздуть его? Бога ради, продлите ее жизнь, посмотрите, она еще так молода, сделайте усилие и, может быть, жизнь снова вернется в это тело! Продлите ей жизнь на год, на полгода, на неделю, но не дайте ей умереть сегодня!

— Так вы очень любите графиню? — сказал доктор, подходя к постели и глядя на графа, словно желая прочитать в сердце этого человека.

— Да, черт возьми, да, я ее люблю! — ответил Доксен, стараясь укрыться от взора доктора. — Хотел бы я, чтобы она жила, если бы не любил ее?!

—

Это правда, — согласился доктор Серван, — но почему вы готовы удовольствоваться всего одной неделей? Этого же так мало…

— Разве вы не знаете, какое блаженство доставляет отсрочка, как бы ни была она мала, даруемая тем, кого сердце страшится потерять?

— И это правда, граф, но судьбой устроено так, что со временем всякое горе ослабевает, вы еще молоды, из знатного рода, богаты…

При этих словах граф вздрогнул и невольно взглянул на доктора, будто заподозрив в этой фразе скрытый смысл.

— Да, я богат, — сказал Доксен и снова начал прохаживаться по комнате. — Я имею сто тысяч франков ежегодного дохода, что, впрочем, не помешает мне отдать вам половину своего состояния, если вы спасете мою жену, — прибавил он с горькой улыбкой.

— Тогда у вас осталось бы пятьдесят тысяч франков дохода. Это все-таки лучше, чем ничего.

Сказав это, господин Серван взглянул на своего помощника. Ивариус с нетерпением ждал ответа графа.

— Что вы хотите сказать? — воскликнул Доксен, остановившись перед стариком.

— Когда человек любит свою жену так, как вы, то не удивительно, что он за ее спасение готов пожертвовать половину своего состояния, в особенности, если остающаяся у него половина приносит пятьдесят тысяч годового дохода. Но я хотел прибавить, что если бы вы дали мне даже вдвое больше, то и тогда я не смог бы спасти графиню Доксен, которая через час умрет.

— Значит, у нее уже началась агония? — прошептал граф.

— Да.

— И вы не можете привести ее в чувство хотя бы на десять минут? Так, чтобы она смогла говорить?

— Нет.

— Что бы вы ни сделали?

— Что бы я ни сделал.

Граф был бледен как мертвец.

— Хорошо, — сказал он, открывая один из ящиков своего бюро и вынимая несколько золотых, которые подал доктору, — я сожалею, что побеспокоил вас. Вот, получите за визит.

Доктор взял деньги, но, принимая их, почувствовал, что рука графа дрожит.

— Вы не хотите остаться у меня в долгу, граф? — поинтересовался доктор.

— Я хочу быть уверен, что вы получили свои деньги.

— Я могу прийти за ними позже.

— Тогда вы, вероятно, меня уже не застанете.

— Вы уезжаете?

— Нет.

— В таком случае я не понимаю…

— Доктор, вы слышали, чтобы кто-нибудь обещал себя убить?

— Да.

— В таком случае, доктор, через два часа вы сможете сказать, что видели человека, исполнившего свое обещание.

— И кто же это?

— Я.

— Значит, вы решились умереть, если умрет графиня?

— Это необходимо.

— Почему?

— Потому что я люблю ее и не могу без нее жить.

Эта фраза была произнесена так, что невозможно было уловить истинный ее смысл, поскольку голос Доксена при этом был полон злобы и отчаяния.

— Хорошо, — сказал доктор и протянул графу руку, — прощайте.

— Прощайте, — ответил тот и, обменявшись с доктором рукопожатием, упал в кресло.

Ивариус вышел вслед за доктором Серваном. В дверях они встретили Марианну.