Дочь
Шрифт:
И вот у меня в квартире оказался человек, меня обворовавший, на меня же подавший в суд, с которым мне приходилось жить в тесной квартире, пользоваться одной с ней кухней, одной ванной. И не было возможности избавиться от этого человека иным путем, как только подать на нее в суд за воровство.
Прошло несколько недель. Наконец назначен был суд; должно слушаться два дела с уборщицей правления: одно - иск уборщицы за переработку и второе - мое обвинение ее в воровстве.
– Граждане судьи!
– с пафосом говорил Дунин адвокат, тип старого адвоката, не сделавшего карьеры и старавшегося теперь хоть не умереть с голоду. Граждане судьи! Кто из вас не читал "Воскресения" Толстого? Кто из вас не знает
Дуня рыдала. Я была уверена, что мне придется вековать с Дуней на одной квартире!
У меня адвоката не было. Я говорила сама за себя. И защитительная речь моя была очень короткой.
– Граждане судьи!
– сказала я.
– Товарищ защитник не учел одного обстоятельства! (Я чувствовала свою подлость, но надо было как-то спасать положение.) - Катюшу Маслову судил суд царский. Подавая же жалобу на Евдокию Дутлову, я знала, что суд советский отнесется к ней милостиво. Я не желаю, чтобы ее наказывали за те вещи, которые она взяла у меня. Я желаю только, чтобы ее выселили из моей квартиры, так как мне неприятно стало с ней жить. Что же касается переработки, то ведь прежде гражданка не жаловалась на переработку, а пожаловалась только после того, как украла у меня вещи...
И суд советский, "справедливый и милостивый", дал ордер о выселении гражданки Дутловой и освободил ее от ответственности за кражу.
Да, трудно было не лгать, живя в советской России, но чтобы спасти работу, иногда даже свою и чужую жизнь, - все мы лгали. И совесть растягивалась, как резина...
Товарищ Сталин
Не только опасность превратиться в обыкновенные советские учреждения, но и опасность разгрома постоянно висела над толстовскими учреждениями.
Толстовский музей, директором которого я была назначена после отъезда Тани за границу, был в лучших условиях, так как находился под защитой центра. Ясная же Поляна была под постоянным наблюдением нескольких десятков местных коммунистов. Как мухи, вились они над усадьбой, стараясь найти слабые места в нашей организации, в которые можно было бы нас ужалить. И хотя я и отмахивалась от них постановлением ВЦИКа и каким-то мифическим договором между ВЦИКом и мною, тем не менее я не переставала ни на минуту ощущать грозящую нам опасность.
Мысль о праздновании столетия со дня рождения отца (1828-1928) явилась у нас главным образом как самозащита. Коль скоро Советы согласятся устроить празднование, пригласить иностранных делегатов и удастся даже и за границей нашуметь этим юбилеем, Советам придется некоторое время считаться с именем Толстого, и, таким образом, нам удастся сохранить толстовские учреждения в неприкосновенности.
Мы подали докладные записки и сметы еще в 1926 году. План был разработан грандиозный:
– Издание Госиздатом совместно с редакционной группой Черткова и Товариществом изучения творений Толстого первого Полного собрания сочинений отца, в 90-93 тома. Сюда должно было войти все пропущенное ранее цензурой: его дневники, письма, неизданные произведения, варианты и прочее.
– Реорганизация Толстовского музея, перевод его в каменное здание, пополнение коллекций и прочее.
– Ремонт зданий в Ясной Поляне, дома-музея, флигеля, бывшего скотного двора, построенного Волконским, восстановление всего дома-музея в прежнем его виде (1910 года). Постройка школы-памятника Толстому, больницы, общежития для учителей и многое другое.
Был назначен специальный юбилейный комитет
под председательством Луначарского. В него вошли Чертков, Гусев, представитель от яснополянского крестьянства, председатель тульского губисполкома, профессор М.Цявловский и другие. Комитет должен был продвигать все сметы во ВЦИКе и Совнаркоме, быть главным инициатором всего юбилейного дела. Но на самом деле комитет собрался раза два-три и почти ничего не сделал.Да и трудно было что-либо сделать. Денег не было. Хозяйство Ясной Поляны, в 1925 году перешедшее от артели в ведение музея-усадьбы, едва-едва себя окупало. С самого начала существования наркомпрос был всегда самым бедным ведомством. Сметы подавались из года в год, но удовлетворялись лишь в малой части.
Первое крупное ассигнование на школу было сделано в 1925/1926 сметном году. Вместо того чтобы строить школу, я закупила рощу в Калужской губернии и поручила агенту по лесным заготовкам заготовку дров. На следующее лето 1926 года мы вызвали юхонцев* из Калужской губернии и приступили к выделке и обжиганию кирпича.
Наркомпрос был поставлен в тупик, когда получил отчеты о заготовке нескольких вагонов леса и выработке кирпича. По всей вероятности, ни одна школа не представляла еще подобных отчетов. Я представила доказательства, что на тульских заводах кирпича купить нельзя было и цена его была, вместо прежних довоенных 7 рублей, 70-80 рублей тысяча; и наркомпрос объяснениями моими удовлетворился.
Сделали миллион кирпича, вывели стены, и опять не хватило денег. Рабочие руки стоили недорого, но заработная плата рабочих увеличивалась чуть ли не на сорок процентов надбавками: на спецодежду, страхование, союз, банные деньги, культурно-просветительские расходы и прочее.
С рабочими были постоянные неприятности. Партийцы из профсоюза строительных рабочих то и дело наведывались и возбуждали рабочих против заведующего работами: то не выдали спецодежду вовремя, то переработали, то жалованье уплатили не по тому разряду.
Я металась со сметами между Ясной Поляной и Москвой. С одного заседания на другое. То по издательству Полного собрания сочинений, то по Толстовскому музею, то по Товариществу изучения творений Толстого, в Ясной Поляне школьные совещания сменялись совещаниями по детским садам, по музею, по организации больницы.
А денег все не было.
Наконец я решила во что бы то ни стало добиться толку. Надо было увидеть Сталина.
Мне пришлось съездить несколько раз в Москву, прежде чем я добилась аудиенции. Любезный секретарь каждый раз находил какую-нибудь причину, чтобы Сталин меня не принял.
Но я настойчиво добивалась своего.
ЦК партии помещался в большом доме в одном из переулков около Никольской. Внизу у входа меня остановили.
– Простите, товарищ, разрешите осмотреть ваш портфель.
– Пожалуйста.
Под щупающими глазами красноармейца я вошла в подъемную машину.
– К товарищу Сталину? Сюда, пожалуйста!
Маленькая приемная. Кругом три кабинета: Сталина, Кагановича и Смирнова.
Очень любезная немолодая секретарша.
– Немного подождите. Товарищ Сталин занят.
Бесшумно отворяющиеся двери. Посетители направляются большей частью ко второму секретарю - Кагановичу. Чувствуется, что он играет крупную роль, гораздо крупнее, чем третий секретарь - Смирнов.
Я не слыхала, как открылась дверь и вошел секретарь Сталина - молодой, необыкновенно приличного вида человек.
– Пожалуйста!
Громадная длинная комната, и в конце ее одинокий письменный стол. Сидевший за столом человек поднялся и, обойдя стол слева, пошел мне навстречу.
– Садытесь, пожалуйста!
– сказал он с кавказским акцентом.
– Чем могу служить?
Я сказала ему о предполагаемом юбилее, об общем плане и необходимых средствах для осуществления этого плана.