Добро с кулаками
Шрифт:
– Право, Джон, это уже как-то не вежливо. Я, конечно, всё понимаю, но неужели же ты хоть самую капельку не рад меня видеть. Разве сидеть на табурете приятнее? Или я больно стара для вас? Ну, скажи хоть что-нибудь. Неужели так во рту пересохло. Я надеюсь, у тебя не было перебоев со снабжением? Воду, еду вовремя подавали? Хотя бы поздоровайся, а то уже как-то даже неприлично. Ведь мы с тобой люди преклонного возраста, разве у нас не может быть каких-либо тем для общения. Общих так сказать интересов, дабы завести непритязательную, ни к чему не обязывающую беседу?
– Здравствуйте, - немного робковато, всё-таки нашёл в себе силы произнести старик. Тут же ему показалось, что этим приветствием он спугнул видение, словно птицу счастья. Азза прямо сейчас растворится, а он сам вновь окажется на табурете. Но к счастью Азза даже и не думала
– Простите, а что сейчас происходит?
– снова, но сперва набравшись храбрости, задал Рокфеллер вопрос дня.
– Ну же, дорогой ты мой! Ты прямо меня пугаешь! Долго, наверное, сидел на табурете-то? Небось, недели две не менее? Разве ты сам не видишь? Мы, я и ты замечательно прогуливаемся верхом, по вечернему пляжу. Ужели не прелесть?
Пришлось Рокфеллеру немного переосмыслить свой вопрос, и попробовать зайти с другого бока.
– Скажите, а куда мы едем, и чем закончится данная прогулка?
– Куда, куда! Прямо, вот куда! А чем закончится одному Богу известно. Я, во всяком случае, будущее предсказывать не умею. Ты лучше посмотри, какой миленький цветочек короставника полевого! И откуда он тут только взялся-то? Каким ветром занесло сюда его зёрнышко? Жутко даже представить!
– жмурясь от удовольствия, бурчала бабушка. Затем как-то скептически смерив взглядом Рокфеллера, бабушка неожиданно выдала, совсем не в тон беседы.
– Знаешь, вот посмотрела на тебя, и угадай какое выражение пришло мне на ум. Ну же! Ни за что не угадаешь!
– и далее уже сквозь смех, сама и ответила: - Всадник без головы! Вылитый! Не иначе как!
– совсем развеселилась Азза.
Джон инстинктивно протянул руки к голове, в который раз уже убедиться на месте ли та, чем ещё более рассмешил старушку.
– Ой, не могу! Проглотил!
– расхохоталась бабушка.
– Разве можно так над пожилой дамой! Так ведь и лопнуть ненароком можно! Повёлся!
Старик смущённо молчал, как обычно при общении с потусторонней силой совсем не понимая, что делать и что говорить. Тем временем жеребцы подвезли своих наездников к небольшому оазису, располагавшемуся на средней полосе пляжа, как раз между джунглями и морем.
– Ай, какая удача! Давненько я искала эту травку! Кто бы мог подумать, что именно тут и найду, - воскликнула радостно Азза, на ходу спрыгивая с лошади. И уже снова обращаясь к Джону.
– Ну вот! Теперь ни какие там вульгарные бородавки нам не угрожают. Теперь мы их в зародыше, на раз, два три загасим. А за одно, и всё семейство хламидиявых в придачу! Эта травка сила! Уж можешь мне поверить. Домой вернёшься как новенький. Да что там. Любовницу заведёшь как в былые времена. Ласковым словом старушку Аззу поминать будешь, - и Азза принялась рвать какую-то сине-зелёную травку, распихивая её по карманам своей деревенского кроя юбки. Вдоволь нарвав травы, бабушка не стала снова по-молодецки прыгать в седло, а повела своего красавца под уздцы. За нею последовал и тяжеловес, с ничего непонимающим волнующимся стариком. Метров через сто такой прогулки, Азза вдруг резко затормозила. Затормозил и Гаврош со своим верховым.
– Ай да паразиты! Что вытворяют! Ты только глянь! Буквально везде, где не появится человек, так обязательно всюду необходимо насвинячить да нагадить. Как будто земля резиновая или невидимый дворник прилетит и уберётся! Айяй-яйяй-яй!
– не скрывая негодования, запричитала старушка, обнаружив перед собой свежее оставленную стоянку каких-то гостей острова. На стоянке повсюду валялись пакетики из-под еды, пустые бутылки и банки, а в центре ещё догорал, не успев потухнуть костёр. Бабушка тут же принялась убираться. Попытался предпринять попытку ей помочь и Джон, однако сразу же был остановлен милейшей старушкой.
– Сиди, сиди голубчик! Ты и так настрадался. Я и сама неплохо управлюсь. Упадёшь ещё в обморок от нагрузки с непривычки. А я за тебя отвечаю. Намучился бедненький. Хватит уже, дальше только хорошее и приятное.
Джон перечить не стал. Попросту не стал и все. Скорее даже исходя из прежнего опыта. А бабушка и впрямь так быстро и ловко погрузила весь мусор в один большой пакет, найденный тут же, привязала этот пакет к лошади Джона, что осталось только костёр засыпать. Вытащив из углей длинную горящую головёшку, сердобольная Азза собрала ей все тлеющие угли в центр кострища, после чего ногой засыпала его песком. Произошедшее
далее Рокфеллер понял совсем не сразу, и даже потом, осознав, всё равно не врубался: как и зачем? Дело в том, что потушив огонь, старушка подошла к сидящему на своём тяжеловозе Джону и заявила следующее:– Все недобрые намерения и поступки имеют свойство бумерангом возвращаться, и если повезёт, то ещё при жизни. Тебе вот не повезло.
Тут Гаврош как-то подозрительно фыркнул, косясь на бабушку.
– Успокойся родной, ты то чего право разволновался!
– похлопала бабушка мерина по бедру.
И снова обратилась к Рокфеллеру:
– Так вот, это я тебе с высоты своего житейского опыта со всей ответственностью заявляю. Созидатели переживут себя в деяниях. Разрушители также. Первые в восхищении, вторые в проклятьях. Я вот, к примеру, целиком и полностью только за дела добрые, чего и тебе советую. От добрых дел аппетит и сон улучшаются, правда, не всегда. Тебя мы уж точно в пример брать не станем, я в целом говорю. Твою воду ещё долго чистить надобно. Почаще музыку классическую слушай!
И с этими прекрасными и добрыми словами, бабушка вдруг с резвостью молодой мартышки подскочила к жеребцу Джона сзади. В один миг свободной рукой подняла хвост Гавроша кверху, а второй рукою смачно от души, вонзила всё ещё находящуюся в ней горящую головёшку под этот самый несчастный хвост. Моментально запахло палёным. Гавроша если бы и умел говорить то, наверное, громко бы закричал какое-нибудь матерное слово, но так как говорить бедняга был неспособен, то, попросту, дико заржав от нестерпимой боли и встав на дыбы - бросился прочь, прямиком, в джунгли, ломая всё на своём пути будто танк. При этом Гавроша, успел видимо обидеться и на весь род человеческий. А потому сделал несколько попыток сбросить наездника, что благополучно и свершилось почти сразу. Только вот на несчастье, наездник этот застрял одной ногой в стремени, в связи с чем, далее следовал за подло подставленным мерином, болтаясь, словно игрушечный скоморох, привязанный за хвост к бешеной собаке.
В джунглях старик очень больно несколько раз треснулся о крупные ветки и головой, и конечностями. Мелкие же кустарники и листья наоборот секли его кожу словно бритвы. Джон даже испугаться то, как следует, не успел, настолько всё быстро, стремительно и нелепо произошло, а главное уж никак не ожидаемо. Всё что угодно, вероятно, мог представить себе Рокфеллер в те минуты, но только не это. И вот в очередной раз, стукнувшись лбом о какой-то пенёк, старик полетел со своим конём куда-то в бесконечную пропасть. От последнего удара в глазах заиграли искры, а от ужасной скорости падения стало как-то нестерпимо щекотно в нижней части живота. Обстановка вокруг превратилась за долю секунды в чёрный космос, а окружающие звёзды были размазаны, по-видимому, из-за более чем световой скорости. Старик не выдержал и снова закричал, но себя не услышал. Подумалось одно: то был не конец, вот теперь-то уж точно конец!
ГЛАВА ВТОРАЯ
ДОБРО С КУЛАКАМИ
– Тру-ля-ля! Ну, вот ты и вернулся безнравственный ублюдок. Как раз вовремя. Не прошло и трёх секунд - всё в точности как я и предсказывал. Ох, и проказница эта Азза, а уж фантазёрка какая. Буду испрашивать для неё прибавку к жалованию. По-другому никак, обидится, может.
Было первое, что услышал Джон Рокфеллер, обретя сознание после падения в чудовищную пропасть вместе с Гаврошем. И снова неприятное повышенное сердцебиение, и снова вздутие вен на лбу от волнения, но на этот раз ощущение было немного другого плана. Ощущения были плотскими. Тело ощущал Джон, собственное тело и непроизвольно раскрыв глаза, узрел себя в своём кабинете в удобном кресле, как будто его он и не покидал. Напротив сидел тот самый нагло ворвавшийся молодой жгучий брюнет, и запах могильной сырости присутствовал на лицо, но самое поразительное: часы показывали одиннадцать. Прямо как в тот момент, когда старик был, выдернут из тела, и закинут не понятно куда. Всё было в точности так, без изменений, когда Джон покинул свой кабинет. Ничего не изменилось ни в обстановке кабинета, ни в гардеробе гостя и самого хозяина. Только вот не ощущалось на руке часов, но об этом было думать некогда. Смешанные чувства бомбили старика со всех сторон. С одной стороны он снова вернулся в плотское состояния и даже прямо в свой кабинет, что определённо не могло не радовать, но с другой стороны это был, судя по всему, не конец и подтверждение этой самой пугающей другой стороны сидело как раз напротив.