Чтение онлайн

– Ты еще не все знаешь, – сказал я. – Послушал бы, как Сашка разыгрывал из себя скромника по дороге в школу.

– Нет, ты серьезно? – спросил Сашка.

Я и сам не знал, серьезно говорю или несерьезно. Скорей всего и серьезно, и несерьезно. У меня всегда была склонность к самоанализу, и я не мог не видеть, что так же, как и Сашка, подвержен тщеславию. Среди нас только Витька не страдал тщеславием – этим изнуряющим и по природе своей бесплодным чувством.

Огромный термометр на стене горкома показывал тридцать градусов в тени. Газировщицы ведрами выливали воду под деревья.

– Пошли искупаемся? – предложил Витька.

– Каждый день купаемся, –

ответил Сашка.

Я его понимал: надо было быть последним идиотом, чтобы в такой день не придумать чего-нибудь сногсшибательного. Мы бы давно придумали, если бы с нами были наши девочки. С ними мозги у нас работали лучше. Но Инка занималась, а Катя и Женя собирались идти к Инкиной маме. Зачем – они не сказали. Но мы-то знали – будут переделывать старые платья к сегодняшнему вечеру.

Перед газетными витринами остановился мужчина в белом санаторном костюме. Почему-то тех, кто приезжал в санатории, в городе называли больными. По-моему, из всех здоровых мужчина, остановившийся у газет, был самым здоровым. Чтобы читать, ему приходилось нагибаться, а его плечи закрывали газетный разворот. Он мельком просмотрел «Курортник» и отошел к «Правде».

– Мне нравятся пижоны, которых интересуют только происшествия, – сказал Сашка.

Мужчина оглянулся и снова подошел к «Курортнику».

– Напросился, – сказал Витька.

Пока мужчина читал газеты, мы усиленно курили. Потом он прошел мимо нас и, когда проходил, подмигнул Сашке.

– Наконец-то твой нос пригодился. Тебя-то он узнал, – сказал я.

– А ты знаешь, какой нос был у Спинозы?

– Пойдемте искупаемся, – сказал Витька.

Сашка задумчиво и долго смотрел на него.

– Бриться вы когда-нибудь думаете? – спросил он.

Зимой мы уже пытались побриться. Но ничего у нас не получилось. Мы сами были виноваты. Вместо того чтобы смело войти в парикмахерскую, мы долго торчали у входа. Когда Сашка наконец вошел, у нас уже пропала охота бриться. Мы остались ждать его на улице. Ждать пришлось недолго. Дверь неожиданно открылась, и на пороге появился Сашка. Сзади его легонько подталкивал в спину парикмахер Тартаковский.

– Мне и без вас хватает болячек. Принесите записку от своей мамаши, тогда мы подумаем, – говорил Тартаковский.

– К Тартаковскому пойдем? – Витька улыбнулся.

– Живешь – до всего доживешь, – сказал Сашка.

Подошел Павел Баулин.

– Привет, профессора! – Павел поздоровался с нами за руку, и мы приняли это как должное. – Не знаете, зачем Переверзев вызывает?

– Заявление подать.

– А вы подавали? – Павел почему-то подозрительно оглядел нас. – Зачем заявления? – спросил он.

– Формальность, Паша, формальность, – ответил Сашка.

– Может, обойдется? – спросил Павел. Он, кажется, думал, что от нас зависит, писать или не писать ему заявление.

– Пустяки, – сказал я. – Напишешь: «Прошу принять меня в училище», – и все.

– Я же не прошу. Мне предложили – я согласился. Получится опять как с техникумом. Уговаривали, пока уговорили. А когда я надумал уходить, две недели допрашивали, зачем заявление подавал. Не люблю. Вы меня подождите, я скоро.

От нечего делать мы посчитали деньги. В наличии оказалось десять рублей, и я положил их в карман. На крыльцо вышел Павел, брезгливо оглядел вымазанные чернилами пальцы.

– Хомут надели. Пошли к Попандопуло.

Ничего себе. Сашкино предложение побриться мгновенно померкло. А мы-то думали и не могли ничего придумать! Я только не был уверен, сумею ли выпить так, чтобы Павел не догадался, что пью я первый раз в жизни.

– Вот это

мужской разговор, – сказал Сашка. – Сначала выпьем, потом побреемся.

– Может, не стоит? – спросил Витька. Он улыбался и смотрел на меня.

– Что – не стоит? Выпить? Обязательно выпьем.

– Не люблю, когда коренной пролетарий разыгрывает интеллигента. Повязку нацепил, как фраер. – Это сказал Павел.

– Баулин! Зайдите ко мне. – В окне своего кабинета стоял Алеша. По-моему, он стоял уже давно и слышал весь разговор.

– До вечера у меня к тебе никаких дел нет.

– Зайдите ко мне, товарищ Баулин! – Алеша обеими руками откинул со лба волосы. Мы знали: он дружил с Павлом, но почему-то старался скрыть эту дружбу от посторонних.

– Пошел ты на белом катере... – ответил Павел.

Он перешел мостовую. Мы пошли за ним.

– Вернитесь! – крикнул Алеша.

– Привет! – сказал Сашка.

– Пойдем с нами! – крикнул Витька и от удовольствия потер руки.

Мы никогда не позволяли себе так разговаривать с Алешей. Но теперь чувство равенства стирало между нами грани и радовало остротой новизны.

Павел шел, метя своим клешем уличную пыль. Идти с ним рядом мешали прохожие. И мы то отставали, то забегали вперед и очень жалели, что никто из знакомых мальчишек не видит нас рядом с Павлом. А Павел нес по улице свою славу так же просто, как брюки клеш и тельняшку.

Винный погребок был похож на раковину, вставленную в стену жилого дома и выложенную по фасаду камнем-ракушечником. Под гулким сводом стояли бочки с вином и белели два мраморных столика. Стойка выступала на улицу, и темная глубина погребка исходила кислым запахом раздавленного винограда и знобким холодком. Чтобы посидеть в погребке, надо было обладать достоинствами, известными одному Попандопуло. Павла, например, в погребок не пускали. Он, как и прочие смертные, пил на улице, и прохожие обходили пьющих у стойки. А вот Жестянщика с компанией мы часто видели за столиками.

Попандопуло вытирал тряпкой стойку и монотонно выкрикивал:

– Стакан молодого вина – десять лет жизни!

Он ни к кому в отдельности не обращался, никого не уговаривал выпить. Но обещание десяти лет жизни действовало неотразимо. Малинового цвета пористый нос Попандопуло, казалось, пропитался вином. Нос нависал над верхней губой и придавал лицу вид унылой добродетели.

В прошлом Попандопуло был владельцем гостиницы и ресторана «Дюльбер», жил в собственной даче, ездил по городу в красном лакированном экипаже, одетый во фрак, с черным бантиком «собачья радость» на белой сорочке. Но таким мы знали его лишь по рассказам Жениного отца. Женин отец в то время выступал на эстраде ресторана и пел куплеты.

Павел облокотился на стойку и поднял четыре пальца. Стойку покрывала черная тень акаций, но все равно на улице было душно.

– Им тоже? – Попандопуло кивнул в нашу сторону.

– По-вашему, мы не люди? – вежливо спросил Сашка.

Попандопуло нацедил из бочки в глиняный кувшин и не глядя разлил вино по стаканам, не пролив при этом ни капли.

– Солнце, виноград, здоровье! – выкрикнул он.

Я чувствовал себя так, как будто сел за шахматную доску сыграть ответственную партию с незнакомым и сильным партнером. Я вдохнул, и в нос мне ударил теплый кисловатый запах. Витька пил маленькими глотками, страдальчески сдвинув брови. А Сашка выпил так, как будто в стакане было не вино, а сельтерская вода. Он даже рыгнул. Я сначала попробовал вино губами: оно было терпким и вяжущим. Я выпил, и во рту у меня стало так, как будто я съел кило недозрелого винограда.