Шрифт:
* * *
Купе освещено синюшным светом, горящих за окном фонарей. За столиком сидит полковник Хопкинс и с моноклем в глазу читает индийские газеты. Против него сидит госпожа Блаватская и шелушит фисташки.
– Это вы, Ким?
– полковник бросает на меня быстрый взгляд поверх газетного листа.
– А у меня есть свежая пресса. Не желаете пролистать?
Я, охнув, притискиваюсь, за столик. Гляжу на заоконный пейзаж. Пейзаж состоит в целом из неинтересных вагонов, фонарей и полоски тусклого неба. Под окном проходят таможенники в чалмах с кривыми мечами и маленькой мохнатой собачкой.
– Вы только послушайте, - с воодушевлением обращается к нам полковник.
– На пресс-коференции в Патне принц Арджуна заявил, что вынужден отказаться от идеи объединить враждующие индийские княжества. Время еще не пришло, сказал, в частности, принц...
Я гляжу на "Hindustan Times" в руках полковника. На первом листе, высоченным шрифтом набран заголовок:
ЭХО АЛЛАХАБАДСКОЙ РЕЗНИ
Трудно не заметить. Словосочетание "Аллахабадская резня" вызывает у меня смутную тревогу. Чуть подавшись вперед, читаю статью:
Ночью с такого на такое-то весеннего месяца нисана, доктор Хакенбуш покончил
Доктор Хакенбуш был опознан одним из постояльцев отеля. Когда в номер доктора ворвался наряд полиции, достопочтимый Хакенбуш был уже при смерти. Как выяснилось, впоследствии, он принял растительный яд неизвестного происхождения. Смерть доктора по рассказу очевидцев была долгой и мучительной.
– Остановите его... Я породил чудовище...
– говорил в своем предсмертном бреду бедный-бедный доктор Хакенбуш.
– Несчастные детишки, разносчики газет... Они же не в чем не виноваты... Он только защищал себя... и т.д.
Полную стенограмму бреда доктора Хакенбуша мы публикуем на седьмой странице.
Ниже помещены две фотографии. На первой - портрет доктора Хакенбуша. Доктор в белом халате и со стетоскопом на шее, с широченными, словно нарисованными черными усами, и бровями "домиком". За стеклами круглых очков удивленные лукавые глаза, выражение которых я описал бы, как сюрреалистическое. Я всегда находил своего доктора разительно похожим на Граучо Маркса. Рядом еще снимок. На снимке поляна с баобабом и изваянием из камня в виде фаллоса. В углу снимка - бородатый туземный полицейский в странной позе. В траве то там, то сям что-то белеет, какие-то тряпки или мусор. Фотография плохого качества, я всматриваюсь, щуря в тусклом свете глаза. Потом я понимаю - то, что белеет в траве там и сям, это никакие не тряпки, а тела или фрагменты тел, и полицейского в углу кадра банально тошнит. Зажмурив глаза, отшатываюсь от газеты. Снимок отчетливо проступает на обратной стороне век. Память услужливо раскрашивает фотографию в цвета. Я узнаю эту поляну. Я там был.
* * *
Корпоративчик на лоне природы. Вечер. Излучина Ганга. К песчаному берегу подступает древний, увитый лианами лес. Мы с Арабеллой, взявшись за руки, бредем через кусты можжевельника. Оглядываюсь. Сквозь подвижную, забрызганную вечерним светом листву я вижу белую скатерть, расстеленную на песке, контрастные фигурки людей раздумчиво прохаживающихся туда-сюда, немного поодаль зеркальный блеск дисков и крыльев "Студебекера", и пыльный желтый бок старенького "Опеля". Владельца "Студебекера" зовут Сергей. Он русский. Сергей не босс, он кто-то вроде надсмотрщика над нами. Высокий, с какой-то размытой фигурой и бледный широким лицом. Он медлителен и неизменно вежлив. Когда, он говорит тебе гадости, например, о том, что штрафует тебя за опоздание, он улыбается. Хозяин "Опеля" безымянный старичок-счетовод, который, если судить по его словам, помнит еще поход Александра Великого. Вот на этом "Опеле" и сверкающем "Студебекере" наш отдел и выбрался на лоно природы.
Арабелла идет через лес, оглядываясь по сторонам, пока не находит заросшую полянку с древним коряжистым баобабом посредине. Не то напевая, не то мурлыча, она подталкивает меня к этому самому баобабу. Когда я упираюсь спиной в шелушащийся, нагретый солнцем ствол, Арабелла сноровисто расстегивает и стаскивает, сдергивает с меня штаны и кальсоны. Она садится на коленки в траву и, глядя снизу вверх огромными своими глазищами принимается орально меня ублажать. Ее глаза восхитительно пусты, в ее взгляде, будто во взгляде насекомого, я не могу прочесть и тени мысли. У меня подгибаются ноги, я испытываю сладкий озноб внизу живота. Со стоном я хватаюсь руками за могучий ствол баобаба. Мой одеревеневший член торчит из паха, словно копье. Арабелла нежно покусывает своими зубками головку моего члена. Я вижу Млечный Путь и множество других галактик. Я обхватываю затылок Арабеллы своими ручищами. Арабелла выскальзывает из-под моих рук и отстраняется.
– Нет, я так не хочу, - говорит моя девочка строго.
– Хорошо, хорошо, - бормочу я.
– Ты только, пожалуйста, не останавливайся.
Я снова хватаюсь за древний, много чего повидавший ствол баобаба. Арабелла шутливо грозит мне пальчиком и принимается творить свое волшебство. Лучи уходящего солнца пронзают темную кровлю леса. Я вижу комету, летящую наискосок по вечернему небосводу над поляной. Что ты делаешь со мной, моя девочка, что ты делаешь... Я проваливаюсь в сладкий сумрак...
– Ну, вот, ты опять!
– одергивает меня Арабелла.
Открыв глаза, я понимаю, что снова положил свои ручищи Арабелле на голову и пытался управлять процессом.
– Что же мне с тобой делать, - говорит Арабелла, прохаживаясь возле баобаба.
– А знаешь, Ким, я тебя, пожалуй, привяжу. А иначе, ты мне будешь только мешать.
Она находит среди травы свою сумочку. Из сумочки, немного покопавшись, Арабелла выуживает длинный шнурок и скоренько привязывает мои запястья к стволу баобаба, дважды вокруг него обежав. Я жажду волшебной сказки, жажду магии. Я схожу с ума от ожидания неземного блаженства, которое мне сейчас подарит моя девочка. Но случается совсем не то, чего я ожидал. Кусты бузины на краю полянки раздвигаются, и к баобабу выходит рядком вся наша контора, во главе с Сергеем, разумеется. Увидав меня возле баобаба и без штанов Сергей, сокрушенно качает головой.
– Ким-Ким, - говорит Сергей приближаясь.
– Какой конфуз, дружище.
Покопавшись в сумочке еще немного, Арабелла находит баллончик с краской. Поболтав его в руке, она подходит ко мне, распятому, и заливает мои опавшие гениталии краской ядовито-зеленого цвета. Немного щиплет.
– Хороший колер, - соглашается Сергей.
– Однако, господа, пора начинать, солнце уже садится.
К моему удивлению служащие конторы развивают бурную и, как видно, привычную для них деятельность. Одни сноровисто разбирают завал в углу поляны. Из-под завала появляется однозначно древняя и без сомнения фаллическая статуя бога Шивы. Другие, тем временем, разводят костер возле баобаба. Сергей раздевается догола, из одежды на нем остается только бейсболка с поблескивающей надписью "CHICAGO BULLS" и служащие конторы (женщины) натирают его длинное лишенное талии тело различными маслами из керамических бутылочек. Потом все садятся кружком подле костра. Сергей стоит посреди круга и служащие конторы (и мужчины и женщины), приближаясь к нему по
очереди, с благоговением целуют его член. Сергей садится на траву, рядом садится Арабелла, тоже обнаженная. Служащие конторы омывают ее прекрасное тело вином, в то время когда Сергей придается ритуальным песнопениям. Арабелла снисходительно принимает от служащих конторы нежные ласки, потом Сергей наконец-то приступает к половому акту. Стоит сказать, у него впечатляющая техника. Прочие участники ритуала, разбившись на пары с энтузиазмом трахаются. Про меня на время забывают. Когда Сергей кончает, не то в пятый, не то в шестой раз, я немного сбился, другие служащие конторы (как мужчины, так и женщины) приступают к бесчисленным половым актам с Арабеллой. Она отдается им с радостью. Я подергиваюсь на стволе баобаба, но шнурок крепкий и не рвется. Последние густые лучи падают сквозь листву на поляну. Лицо Арабеллы в золотом пятне света. Закушенная губка, белки закатившихся глаз. Ее тонкое и белое тело выгибает судорога оргазма. Вот она стонет, потягиваясь. Сладкая, сытая улыбка. Я едва не теряю сознание от отчаяния, тоски и бессильной злобы. Она никогда не будет моей. И тут я вижу, как Сергей, в очередной раз, кончив, поднимается с рыхлой бухгалтерши. Он стоит в траве, широко расставив бледные ноги, и поправляет бейсболку. Я вижу, что он жует жвачку, и еще я вижу гримасу скуки и пресыщения на его лице. Последний луч солнца падает на бейсболку. Надпись "CHICAGO BULLS" вспыхивает, буквы сливаются в сплошной блеск. На меня нисходит затмение. Я вижу лицо Чхат-Лала и его, шитую золотом, шапочку. Оно, это лицо совмещается с обнаженным и блестящим от пота и масел длинным телом Сергея. Из-за спины Чхот-Лала, из окошек школьного сортира льется тусклое сияние... У меня в голове что-то с хрустом поворачивается, и мир разом становится кристально ясным и отчетливым. Я словно раньше видел сквозь мутное стекло, а теперь прозрел. Я чувствую, как какое-то крупное насекомое ползет вверх по моей руке, протискивается под манжету рубашки и тычется мне в ладонь. Это тот самый ножичек с изогнутым, словно полумесяц лезвием. Я обнимаю пальцами маленькую и теплую рукоять, похожую на спинку жука. Вывернув кисть, я перерезаю шнурок на одном запястье, потом на другом. Путаясь в спущенных штанах, я подхожу к Сергею. Словно жнец на ниве, я делаю одно сноровистое движение своим серпиком. Рассекая Сергею горло от уха до уха, я ничего не чувствую. Наверное, он уже был мертвым. Еще один мертвец, прятался среди живых. Сквозь фонтанчик крови бьет в глаза закатное солнце. Вспышка. Багровая тьма. Вспышка. Я медленно вытягиваю ножичек из белой груди Арабеллы. Струйки темной крови на атласе кожи. Вокруг меня мечутся тени. Вспышка. Багровая тьма. Вспышка. Женщина бежит к каменному изваянию фаллоса. У нее подворачивается нога, она падает. Я хватаю за щиколотку эту худую, похожую на ветряк женщину, имени которой я не помню. Подтаскивая поближе. Я глубоко погружаю ножичек, в ее морщинистый поджарый живот и делая продольный разрез. Кто-то колотит меня палкой по спине. Палка ломается. Не поднимаясь с корточек, я оборачиваюсь и обрезаю сухожилия на брючной ноге. Почтенный пожилой джентльмен с истошным воплем валится в осоку. Да, это же он, тот самый дедок-счетовод, что привез нас на пикник на своем стареньком "Опеле"! Подползаю поближе и погружаю свой верный ножичек в тусклый, затянутой катарактой и бешено вращающийся глаз... Вспышка. Багровая тьма. Вспышка. Я обхожу поляну. Кругом ночь, в ночи горит костер. В траве лежат люди. Они мертвы. Я не мог убить всех. Наверное, кто-то спасся, сбежал. Я не знаю. Едва не разодрав лицо о ветку дикого олеандра, я ухожу с поляны... Я куда-то бреду, то плюхаясь, то, выплывая из забытья. Как будто-то светает. Синие сумерки, зеленая трава. Под ногами чавкает болотная жижа. Среди кочек змеится ручеёк. Встаю на колени, гляжусь в подвижное зеркало ручья. Мой полотняный пиджак, рубашка, брюки - всё, всё в крови! Мое лицо забрызгано кровью. На руках тоже кровь. В предрассветных сумерках она кажется черной. Какая гадость. Умываюсь. Кровь плохо стирается. Плачу, вою, рву траву с окрестных кочек. Утерев сопли, поднимаюсь с колен и бреду в сторону города...* * *
– Что, с вами, Ким?
Они меня обступили. И госпожа Блаватская и полковник. У входа в купе - проводник и еще двое бородатых в чалмах с кокардами. Наверное, таможенники. Сверкают колбы керосиновых ламп. Свет режет глаза. Я обливаюсь потом. Нечем дышать. Я хочу им сказать, чтобы разошлись в стороны, но не могу говорить. Делаю движение рукой, будто плыву. Меня не понимают. Предметы покидают свои места. Оконная рама изгибается. За окном клубится какая-то муть. Нет-нет, это еще не все. Я силюсь что-то вспомнить. Купе и обступившие меня люди, начинают мерцать. Я падаю, проваливаюсь. Нет, я так не сдамся. Я шпион. У меня есть еще ниточка. Записка от доктора Хакенбуша. Мой контакт в Италии. Записка. Я поднимаю свою тяжелую и непослушную руку. Пропихиваю сосисочные пальцы в нагрудный карман. Не успеть, я проваливаюсь, падаю в колодец. Вместо людей оплывшие тени и высоко в небе пылающая колба керосиновой лампы. Кончики пальцев нащупывают бумажный квадратик. Я шпион, я так не сдамся. Невероятным усилием я выуживаю бумажку из кармана. Силюсь ее развернуть, едва не роняю. Пальцы не слушаются. Лицо госпожи Блаватской совсем близко. Она говорит мне что-то, но я не могу разобрать. У меня нет на это времени. Я каким-то чудом разворачиваю эту записку. Теперь она лежит на моем брючном колене. Свет так ярок, что я едва различаю буквы. Пейзаро, институт психиатрии. Второй этаж, кабинет 13, перерыв на обед с часа до двух. Доктор Чезаро Ломброзо. Это мой человек в Италии. Да, все верно. В изнеможении откидываюсь на спинку, записка слетает с моего колена. Но почему, они оба доктора? Мой связной в Аллахакбаре доктор Хакенбуш и тот другой, как его там? Ломброзо?... Этот невинный вопрос пугает меня до беспамятства. Потом открывается последняя дверь, и я вспоминаю, как пришел к доктору Хакенбушу тем утром, в ранний неурочный час...
* * *
Доктор Хакенбуш уже сменил ночную рубашку и колпак, в котором меня встретил, на белый халат и стетоскоп. Заложив руки за спину, он ходит по кабинету из угла в угол, похожий на большую нахохлившуюся птицу. Я не раз бывал здесь. Мне хорошо знаком и этот стеклянный шкаф со всякой медицинской фигней в углу, и дипломы в рамочках, и выцветший плакат с бесстрастным обнаженным человеком без кожи и частично без мышечных тканей.