Дни нашей жизни
Шрифт:
— У директора встретимся, — шепнула Груня. — Пригласил...
И быстро отошла, — старый Гусаков подходил к Воробьеву вместе с Любимовым, а за ними Воловик с женой.
Ася прижималась к мужу — среди праздничного шума, среди детского гомона ей, наверно, и грустно, и немного стыдно своей грусти, а может быть и хочется все забыть, повеселиться вместе со всеми.
— Я на вас рассчитываю, Ася, — сказал Воробьев. — Вы ведь поете? Идите с комсомолками запевать.
— Ой, не знаю... Я и песни перезабыла... — прошептала Ася, оглядываясь на мужа, а у самой щеки порозовели и глаза просияли.
— Общественное поручение надо выполнять! — сказал Воробьев и потянул
А вот наконец и Карцева с комсомольцами несет значки. Карцева тоже нарядная, оживленная, и комсомольцы все время шутят, смеются, — праздник! Воробьев подошел и примерился — удобно ли нести, не тяжело ли. На секунду позавидовал Назарову, — лестно идти во главе первого, сплошь стахановского участка!
Партгрупорги один за другим подбегают к Воробьеву доложить: весь участок в сборе... из ста четырех человек — сто один, двое больны... из полутораста — сто сорок семь...
— Строй-ся!
Подъехал Алексеев. Выскочил из машины, стал рядом с Диденко и председателем завкома.
— Ого, нынче турбинщики во главе! — воскликнул Алексеев и пошел здороваться с турбинщиками. Конечно, он и раньше знал, что право возглавлять завод в этом году предоставлено турбинному цеху, но всем было приятно, что он подчеркнул это. Оркестр грянул марш.
Когда голова колонны вступила на проспект, Воробьев оглянулся — ох и мощь! На целый километр вытянулась заводская колонна, и многие сотни рядов как один шагают в ногу, и сотни плакатов повторяют слово — мир! мир! мир!
Девичьи голоса начинают первыми:
Песню дружбы запевает молодежь!И хор голосов подхватывает:
Молодежь! Молодежь! Эту песню не задушишь, не убьешь. Не убьешь! Не убьешь!Песня сама просит, чтобы ее пели все, и все поют; поет и Воробьев, легко и торжественно шагая во главе своего цеха, сдерживая себя, но все же слишком часто оглядываясь назад, где во втором ряду с краю идет Груня, — только оглянись, и видишь ее милый поющий рот и встречаешь ее горячие глаза.
А на улицах, выходящих к проспекту, толпятся колонны других заводов, оттуда приветственно машут руками, песню перебивают оркестры, но песня вырывается снова, залетая в раскрытые окна домов, на балконы, где толпятся женщины с младенцами на руках, старики, ребятишки, которым не с кем было пойти, и там тоже подпевают, потому что сама песня просит, чтобы ее пели все.
Идет завод «Красный турбостроитель», идет во главе района, растянувшись на целый километр, а за ним подстраиваются один за другим — металлургический, корабельная верфь, оптико-механический, приборостроительный... Идет трудовой, праздничный Ленинград, гремят вперебивку оркестры, взлетают и переплетаются мелодии песен, яркими пятнами вьются над колоннами знамена, и с красных полотнищ плакатов все те же слова говорят о воле народа — мир! мир! мир!
И о том же говорят, прочертив небо и растаяв в солнечном мареве, промчавшиеся над городом самолеты.
Они уже исчезли, промелькнув откинутыми назад крыльями, но только теперь доносится их могучий шум. Придерживая за плечи сидящую на перилах внучку, стоит на почетной трибуне старый мастер, старый
коммунист Ефим Кузьмич Клементьев. Закинув голову, старается проследить взглядом полет, скоростью опережающий звук. Реактивные... хорошо! Вон теперь какая сила у нас самолетов, танков, гаубиц, а когда-то разутыми, с одной русской трехлинейной воевали, да все равно никакие черчилли и клемансо нас не одолели... Еще раньше вон там мы лежали, в Александровском саду. Какой шел противный леденящий дождь, как холодно было лежать на мокрой земле! А вот здесь, где трибуна, и правее — были баррикады юнкеров. Вон там, на ограде, мы пулемет установили. Гусак был веселый и злой, как черт, все хотел, чтоб путиловцы из пушек ударили — чего канителиться, ну его к богу, этот дворец!.. А все же не думали мы тогда, что добьемся такого! Хотя, впрочем, и тогда думали. Верили. «Вся власть Советам!» — вот это она и есть...— Деда, а наш завод скоро пойдет?
— Скоро, Галочка, скоро.
Стоит на трибуне Николай Пакулин, — первый раз в жизни выпала ему такая честь. Принимает парад советских войск от лица трудящихся. Четкие квадраты выстроенных для парада войск на красавице площади, их торжественный марш мимо трибун, маленькие нахимовцы, которым все дружно рукоплещут, ленинградские гвардейцы в касках, с автоматами наперевес, зенитчики на машинах с длинноствольными пушками, поднятыми к небу, прожектористы с огромными своими прожекторами, чьи зеркальные стекла отражают заполненные людьми трибуны и голубое безоблачное небо.
Николаю не оторвать глаз от этого величавого зрелища, но все равно он чувствует, что рядом стоит Ксана, дружески опираясь на его руку и сложенной щитком газетой прикрывая лицо от солнца. Была у него минута гордости, когда они встретились здесь, на трибуне, и Николай впервые ощутил себя равным ей. Но гордость давно забылась и ее рука, лежащая на его руке, это просто — счастье, счастье, о каком еще вчера он и не мечтал.
— Смотри, Коля, там уже районы выстроились!
Площадь опустела, по ней цепочками разбегаются линейные с флажками, а у входов на площадь со стороны Невского проспекта и набережной уже колеблются густые колонны демонстрантов, выставив вперед сотни знамен. Все оттенки красного цвета собраны яркими гроздьями, и майское солнце щедро подчеркивает каждый из них.
— Наш район, видишь, Ксана? — Николай слегка сжимает ее руку, чтобы привлечь внимание. — И наш завод идет первым!
— Тронулись! Смотри, Коля, тронулись!
В лад грянули оркестры, в лад развернулись сотни знамен. Колонны вступили на площадь, тысячами лиц повернувшись к трибунам, вскинув для приветствия тысячи рук. Красные, зеленые, синие шары взметнулись над колоннами. И полетели, подхваченные воздушными струями, над площадью.
— Ксана, смотри, наша турбина!
— Как она хорошо выглядит, правда?
— А вон Диденко идет, видишь? Диденко и Алексеев! И Воробьев! А вон мои ребята — смотри, Ксана, — со знаменем, смотри! Видишь?
Стоит на трибуне Григорий Петрович Немиров. Солнце уже успело тронуть загаром его лицо. Он стоит и горделиво улыбается — хорошо идет завод! И турбина выглядит хорошо, приметно. Со всех сторон доносятся до Немирова возгласы: «Смотрите, как турбинщики эффектно идут!.. Это их новая турбина, знаете, мощная!.. Здорово!»
Григорию Петровичу хочется сообщить всем окружающим — это мой завод, моя турбина! Он счастлив. Третьего дня на первых страницах газет опубликовано приветствие заводу по случаю выпуска мощной турбины нового типа. «Директору завода т. Немирову...» Читают ленинградцы, читают уральцы — ого, товарищи, это же наш Немиров!