Дневники Палача
Шрифт:
Я помотал головой, отгоняя чужие мысли.
Планы мести — один кровавее другого роились в голове бывшей императрицы. Даже сейчас, перед лицом смерти, она перебирала их. Она не могла поверить, что она — она! Умрет.
Думала ли эта женщина, тогда, три года назад, принимая меня во дворце, что смотрит в глаза будущему своему убийце.
Думал ли я? Впрочем — я палач и подобные перипетии вполне реальны для моей профессии.
Она виновна.
По всем статьям.
Он был виновен.
Долго вынашиваемое, вполне осознанное, тщательно спланированное
Убийство всегда убийство, даже совершаемое из самых благих побуждений. Хотя, что для одного благо — для другого смерть, а большинство не всегда право.
Жалел ли он о содеянном? Жалел, но только в той части, в которой не довелось довести начатое до конца.
Повторил бы свой поступок, сложись обстоятельства подобным же образом? Не задумываясь.
Сознавал ли, что, наряду с императрицей, погибли бы многие, большей частью невинные жертвы? Сознавал, но он лишал жизни себя, что ему до жизней многих.
Я также видел, убеждая себя, что делает это во благо других, не меньшей мотивацией, служило и собственное тщеславие. Так сказать — след в истории. Глупец. Что покойнику до того, что думают о нем люди.
Или… есть разница…
Он был виновен.
Он был убийцей.
Он был готов снова убивать.
Убийца должен понести наказание.
— Как вы хотите, чтобы она умерла?
Я снова стоял в кабинете Высшего Слуги, или как его там.
Он меня ждал, с нетерпением, хоть и тщательно скрывал свое состояние, но я, в конце концов — телепат. Он выслушал приговор с кажущейся беспристрастностью, но не для телепата. Он знал ответ на мой вопрос, давно знал, но тянул время, делая вид, что обдумывает.
— Знаете… мы — молодая власть, столько дел, как-то еще не определились с… касательно…
— Ничего, скоро определитесь.
— Что вы говорите?
— Не берите в голову, это так, о своем. Итак, какой способ казни предпочитает новая власть?
— Я предпочитаю… — неожиданно глаза, усталые глаза налились кровью. Перемена была неожиданна, даже для меня — телепата. Передо мной словно стоял другой человек. — Это ведь ты был тогда, три года назад! Ты, да!
— Ну… да…
— Имеются особые указания, касательно способа лишения жизни?
Са-хунь стоял передо мной, он только что выслушал приговор и был весьма доволен результатом.
— Ну… я, право, не знаю… на Янцзыне издавна существует обычай — государственным преступникам льют в глотку расплавленное олово…
В голосе проступили заискивающие нотки, и мне стало противно.
— Я — палач, а не садист!
— Да, да, конечно, те времена давно в прошлом, Янцзынь — высококультурная и цивилизованная планета.
— Тогда помилуйте его!
— Кого?
— Парня, заключенного.
— Ха-ха-ха, — он счел это шуткой, хоть я совсем не шутил, — вы же понимаете, такая неслыханная жалость, такое проявление милосердия,
вызовет некоторые э-э-э… волнения в среде придворных… аристократии… ну и вообще…— Конечно, я понимаю.
— Вот и хорошо.
— Казнь будет публичная?
— Нет, публике совсем не обязательно видеть… вы же понимаете, преступник может начать выкрикивать некоторые, э-э-э, слова, которые могут быть, э-э-э, неверно истолкованы, более того, приняты некоторой, весьма малочисленной, надо сказать, частью населения, как руководство к, э-э-э, действию.
— Я понимаю.
— Мы предпочитаем тихую, если так можно выразиться, — камерную, э-э-э, церемонию. Конечно, зрители будут, однако весьма малочисленны, из самых доверенных, заслуживших, э-э-э, право находиться на, э-э-э, событии.
— Способ?
— Если нельзя э-э-э, свинец, нет, нет, я понимаю, то мы полностью полагаемся на ваш опыт и, э-э-э, демократические основы в данном вопросе. Главное, чтобы он поменьше, э-э-э, говорил.
— Смертельная инъекция.
— Ну, я…
— Пуля в голову, удушение, нож в сердце…
— Что вы, Янцзынь вполне цивилизованная планета! Инъекции будет вполне достаточно.
— Это был мой брат, понимаешь, брат!
Высший Слуга вышел из-за стола, Высший Слуга выпрямился во весь рост, Высший Слуга сжал кулаки и тяжело дышал.
— Мои соболезнования.
— Засунь знаешь куда свои соболезнования! Это ведь ты его приговорил, ты! Приговорил и убил!
— Он был виновен.
— Он хотел лучшей жизни! Нам, всем нам! Чтобы люди не боялись выходить на улицу! Говорить, что думают!
— И как?
— Что как?
— Не боятся?
— При чем здесь… это был ты, ты и она! Как ты вообще можешь жить, говорить, в глаза смотреть, после такого?
— А ты?
— Что я?
— Императрицу не берем во внимание. Скольких людей, сколько жизней вы уже отняли во имя лучшей, естественно, лучшей, какой же еще жизни?
— Причем здесь… это, это другое!
— Ошибаешься, то же самое. Жизнь есть жизнь, смерть — смерть, а убийство остается убийством, во имя чего его бы не совершали.
— Но он никого не убил!
— По чистой случайности, и очень жалел об этом, и убил бы, выпади такая возможность!
— Он был мой брат!
— Он был убийца. Он был виновен!
— Он был мой брат…
— Не вини топор, который опускается на голову, не вини пулю, вылетающую из ствола, вини руку, которая сжимает древко и нажимает на курок.
— Твоя рука.
— Ты понял, о чем я.
— Как бы то ни было, она — виновна и она понесет заслуженное наказание!
— Как вы хотите, чтобы она…
— Она умрет так же, как умер мой брат!
— Выходит — смертельная инъекция.
— Он умер от… скажи, он сильно… мучился?
— Нет, но все равно умер.
— Значит — инъекция. Только я хочу, чтобы она…
— Я палач, а не садист.
— Вот как, тогда — проваливай! Новый Янцзынь не нуждается в услугах палачей!
— Вырастите собственных? — я не смог сдержать иронии.