Дневники «Отечества»
Шрифт:
— Поедешь в Ургалу, оттуда доставишь на прииск Ключевой продукты.
— Далеко будет, — возразил Степан, — и по зимнику опасно одному, гражданин начальник. Дайте напарника.
— Ишь чего захотел! Напарника ему… Может быть, тебе и бабу персональную выделить? Обойдешься… Выйдешь скоро, тогда и катайся с напарником. Ясно?
Все было заключенному предельно ясно. И то, что Степан выйдет на днях, и что начальник может говорить только правильные вещи, и что дорога на прииск Ключевой — яма на яме.
Но только на одной из этих ям полетело заднее левое колесо.
Боли Степан не чувствовал, боли не было. Была дорога, одинокая
В горячке пытался он вырвать руку, прижатую колесом к оледенелой дороге, до хрипоты звал на помощь и бессильно матерился, грозя кулаком безучастным звездам. Судорожным движением ощупал карман — нож остался в кабине.
И снова рвал Степан руку из-под колеса и скреб лед онемевшими пальцами. Тщетно. Он уткнулся в рукав телогрейки и зарыдал, громко и беспомощно.
Потом долго лежал у машины и не кричал, не звал на помощь, лишь изредка всхлипывал и чуть слышно стонал. И скоро замолчал вовсе, и боли Степан не чувствовал, успокаивался и видел себя на охоте с отцом. Раз поставили они капканы на серого. Разбойник попался, а взять его не удалось. Перегрыз волк собственную лапу и ушел на трех…
«Капкан! Я тоже в капкане!» — вздрагивает Степан, рвет зубами рукав телогрейки и, теряя рассудок, руку, немеющую от мороза…
И опять не чувствует боли, и соленый вкус крови отрезвляет Степана.
Нет, он — человек, не быть ему волком, не может им стать Степан!
Играют сполохи. «Как салюты», — думает и вспоминает, что и не видел их, победные салюты, ни разу. Как взяли раненого под Харьковом в сорок втором, так и…
И снова скребут лед окровавленные пальцы.
Стоит на дороге машина. Капкан. В капкане — человек. И тишина кругом. Страшная тишина. Машина, человек и тишина.
И видит Степан огни. Идут по дороге машины. Это люди, это жизнь. Его, Степана, жизнь. И вот уже в больнице он, латают ему руку врачи.
А в лагере справку с фотографией начальник вручает и литер до Костромы.
Идет Степан по дороге, оборачивается и видит, как из-за колючей проволоки лагерной зоны политики,что срока еще не досидели, вслед ему смотрят осуждающе.
«Братцы, и вы дождетесь! — хочет крикнуть им Степан. — Вот я-то дождался…»
Только не может крикнуть, опускает голову и идет по дороге молча.
А дорога прямая к дому его подводит. Стоит на крыльце Наташа, а рядом с нею парень высокий. И кажется Степану, будто сам он, молодой, стоит на крыльце.
— Кто это? — спрашивает жену.
— Да это же сын наш, Степан. Неужели не узнаешь?
…Нет, не идут по дороге машины, и это сполохи, а не фары светят, и многие километры до них пути.
И снег больше Степан не скребет. Ноги, кажется, стали мерзнуть и потому он машинально стучит валенками.
Вот и теплее стало. Жарко даже. Степан осторожно, чтоб очередь пулеметная не задела, расстегивает ворот гимнастерки… Каска лезет на глаза и, встряхивая головой, он сбивает ее назад.
— Идут…
Видит, как из переболевшей оспой земли встают зеленые тени.
Поднимается Степан во весь рост, стреляет из автомата и, обернувшись к роте, громко кричит:
— За Родину! За Ста…
На его могиле поставили небольшую пирамидку, сваренную из листового железа, с красной жестяной звездой на вершине. Так хоронили только вольных.Ведь срок у Степана уже кончился.
V
Рассказать
соотечественникам, почему они после Второго сборника «Ратных приключений» получили Четвертый, а затем Третий, и теперь вот держат в руках Первый, хотелось мне давно. Поначалу думал отвести этой едва ли не детективной истории весь «Дневник», потом решил: слишком много чести тем субъектам, которые заварили такую кашу, что едва не погубили наше «Отечество» вовсе.В конце концов, решил отвести склочному делу одну главку именно здесь, ибо события произошли поучительные, они как нельзя кстати в «Дневнике», отвечают на первую половину вопроса «кто мы…»
Когда по письму Дмитрия Тимофеевича Язова от 16 июня 1989 года при Воениздате было создано Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество», Ваш Соотечественник, который его и придумал, работал в нем один.
Потом стала помогать по совместительству Маргарита Михайловна Свитова, секретарь литературной редакции Воениздата, замечательная женщина, олицетворение порядочности, высокого профессионализма, принципиальной честности. Так сказать, луч света в темном царстве, ибо у тех, кто пришел после нее, даже намека на приведенные выше качества, увы, не было.
Скажете, зачем принимал? А как же, вроде бы и знакомого тебе человека, проверишь, не испытав в деле?! Вот, к примеру, Виктор Юмин, его знал как активиста трезвеннического движения, будто бы хороший организатор, митинги проводил на уровне, засмотришься. Пригласил в «Отечество» коммерческим директором и довольно скоро понял, что деловых качеств, умения работать постоянноу Юмина как раз и нет. Одно дело выступать в ипостаси говоруна,а ежели по-иностранному, то попросту демагога,а вовсе другое изо дня в день трудиться над созданием небывалой прежде организации.
Но Юмин — существо, которое всегда себе на уме. Стоило мне на него поднажать — давай, мол, Виктор, работай, сократи политическую деятельность, она у него тоже выражалась в бесконечном говоренье на всяческих советах и ассоциациях, меньше слов, говорю ему, больше дела для «Отечества», так наш Юмин тут же запросил пардону.Переоценил, дескать, себя, надорвался, уйду по собственному, а за меня остается Коля Алексеев.
Поверил и второму, тоже борцу за трезвость, якобы даже пострадавшему за убеждения на фабрике в Яхроме. Было у меня тогда метафизическое заблуждение, считал: ежели борец за трезвость, то обязательно хороший человек. Оказалось — не так. И среди трезвенников достаточно, мягко говоря, не совсем хороших людей. Словом, редисоки тут хватает, хотя, и это проверено, среди непьющих надежных людей куда больше.
Бездельничал Николай Алексеев больше трех месяцев, потом стакнулся с неким кооперативом и предложил мне от его имени поощрениев мой личный фонд сто тысяч рублей наличными.За этот подарокот меня требовалось переуступить кое-какие права нашего объединения.
На общем собрании Алексеев признал, и сие запротоколировано, что я мограсценить его слова, как предложение взятки. А я так и расценил… Как же иначе рассматривать передачу денег наличными, да еще в обстановке заговорщицкой конфиденциальности? Что бы Алексееву не сказать об этом на правлении? Нет, он сообщил мне приятнуюновость наедине…