Чтение онлайн

Сомов шифровал дневник с листа и часто ошибался: забывал зашифровать отдельные буквы или шифровал их не посредством следующих, а, напротив, – предыдущих. Со временем художник упростил принцип шифрования. Новый шифр впервые применен в тексте записи от 6 ноября 1930 г. Сомов отказался от использования «» и «». Таким образом, чтобы скрыть букву «Ю», он ставил «Я», а чтобы зашифровать «Я» – «А» и т. д. Буква «З» в шифре стала обозначать букву «I» в открытом тексте (часто, впрочем, верно и обратное); «Ю» – «Ы»; «Ы» – «Щ»; «Ж» – помимо «Е», также и «Э». Вообще же существовало множество переходных вариантов записи, когда оба типа шифрования смешивались (например, в записи от 28 ноября 1930 г., где «З» в разных случаях обозначает «Ж» и «I»).

Ключи к шифру Сомов записал на отдельных листах и хранил вместе с другими документами. Эти листы были переданы Брайкевичами Е. С. Михайлову, но в отдел рукописей Русского музея они не попали (мы впервые публикуем здесь автограф ключа к одному из вариантов шифра).

К. А. Сомов. Лист с ключом к шифру подстановки, используемому в дневнике. Частное собрание

Рассуждая о

причинах, которые подвигли Сомова зашифровать дневник, необходимо иметь в виду два обстоятельства. Во-первых, простота шифра заставляет предположить, что он хотел скрыть некоторые фрагменты текста от беглого взгляда случайного читателя. Во-вторых, художник подражал здесь определенному образцу – зашифрованным дневникам Самуэля Пипса (об этом рассказано ниже). Как бы то ни было, шифрованные записи особенно ценны тем, что Михайлов при цензурировании дневника обычно лишь зачеркивал их, поэтому они могут быть прочитаны без особенных затруднений. С большим тщанием племянник художника относился к уничтожению открытого текста любовных сцен. При этом вместе с текстом, который в самом деле мог представлять опасность, Е. С. Михайлов по ошибке уничтожал и находящиеся рядом совершенно невинные фразы.

В предисловии к публикации Подкопаевой и Свешниковой, равно как и в комментариях к ней, отсутствуют указания на то, что часть записей испорчена или зашифрована. Однако это меньший из недостатков издания 1979 г. Публикация Подкопаевой и Свешниковой показывает неумение и/ или нежелание ее авторов выявить в источнике ценное и корректно передать авторский текст: он по существу составлен из слов, произвольно выбранных из рукописи, благодаря чему смысл высказывания часто меняется на противоположный. Подкопаева и Свешникова объясняют это так: «Сделав много купюр, мы неизбежно создали как бы свою призму в восприятии тысяч страниц сомовского текста, исписанных бисерным почерком миниатюриста. Задача была в том, чтобы не упустить главного, ценного, не нарушить элементарной человеческой этики и в то же время избежать идеализации» [211] . На наш взгляд, настоящим критерием отбора материала для публикации Подкопаевой и Свешниковой было стремление приблизить – пусть посредством намеренного искажения текста – высказывания художника к магистральному для 1960—1970-х официозному взгляду на историю отечественного искусства конца XIX – начала ХХ в. Вместо денди и настоящего мастера, смелого и тонко чувствующего, каким показывает Сомова полный текст дневника, в кривом зеркале публикации Свешниковой и Подкопаевой художник предстает кем-то наподобие непрестанно брюзжащего насельника позднебрежневского пансионата для творческих работников.

Бесчисленные неоговоренные купюры, вмешательства публикаторов в авторский текст свидетельствуют о низком научном уровне работы. Чтобы наглядно продемонстрировать разницу между между рукописью и публикацией Подкопаевой и Свешниковой, мы предлагаем взглянуть на следующее сопоставление:

Качество комментария к публикации, подготовленного Подкопаевой и Свешниковой, может иллюстрировать следующий пример, где в двенадцати словах сделано восемь орфографических ошибок (показаны ниже полужирным начертанием):

Другой пример: сомовское слово «roulotte’чик», произведенное художником от французского roulotte и означающее фургон или домик на колесах («Без нас кто-то пытался взломать дверь, испортил замок. Не Mme. ли Petit по глупости и злости, и зависти или roulotte’чики?» [212] ), авторы публикации, руководствуясь не вполне ясными мотивами, переводят как «камнебоец».

Возможно, осознавая свою неспособность справиться со сложной для них задачей, публикаторы при подготовке книги предпочли использовать главным образом письма Сомова к А. А. Михайловой. При меньшем объеме, письма написаны намного более разборчивым почерком, чем дневниковые записи: сравнение рукописи и текста дневника в публикации 1979 г. показывает, что из последнего выпущены все сколько-либо затруднительные для чтения фрагменты. Однако переписка намного менее ценна, чем дневник. Сомов, опасавшийся преследования своей сестры со стороны советских властей, не писал в письмах того, что ей бы повредило. Так, 5 ноября 1925-го художник отметил в дневнике: «Вечером написал письмо Анюте и переписал Мифино [213] , т[ак] к[ак] оно было полно индискреций [214] : [я] писал, как будто он мне диктовал из постели». Или: «После ужина и я, и Миф написали А[нюте] по длинному письму. От нее я нашел здесь письмо и 4 открытки. Из-за одной неосторожной фразы пришлось переписать мне две длинные страницы, от чего очень устал» [215] . Таким образом, жизнь художника наиболее достоверно отражает именно дневник.

Дневник для Сомова – своего рода опорный конспект событии, он призван отражать повседневность во всех ее мелочах. Поэтому художник добросовестно запечатлевал

все произошедшее – ничего не утаивая, порой рискуя вызвать антипатию будущих читателей. В него попадало все: и сумма, которую художник заплатил за стрижку, и обстоятельное сравнение половых членов, виденных во время вечернего обхода общественных уборных, и перечисление имен всех встреченных за день знакомых, а если он оказывался в незнакомой компании – например, в гостях, – то ограничивался тщательным описанием внешнего вида и манер каждого из присутствующих. В таком походе Сомов следовал определенному образцу – дневнику Самуэля Пипса (1633–1703), – то есть и здесь выступал как стилизатор.

Сын лондонского портного, Пипс благодаря своим способностям и трудолюбию, а также протекции своего двоюродного дяди Эдварда Монтегю, графа Сэндвича, сделал блестящую карьеру. Он учился в колледже Магдалины в Кембридже. Сперва служил клерком в Казначействе, затем, в течение 14 лет, с 1660-го по 1673 г., занимал ответственный пост в Военно-морской коллегии. Затем, до 1679-го, Пипс был секретарем Адмиралтейства, а в 1684–1689 г. – секретарем короля (то есть министром) по военно-морским делам; кроме того, он дважды избирался в парламент. С 1665 г. Пипс состоял членом Лондонского Королевского общества, одной из наиболее значительных научных организаций своего времени, а в 1684—1686-м был его президентом [216] .

Подробные ежедневные записи Пипса содержат свидетельства об исторических событиях, современником которых довелось стать автору: английской революции, Реставрации, трех морских войн с Голландией, «Славной революции», казни Карла I, протектората Кромвеля и т. д. Именно Пипсу принадлежат, наверное, самые знаменитые описания Великой лондонской чумы 1665 г. и Великого лондонского пожара 1666-го. Его дневник считается самым большим подобного рода произведением, написанным на английском языке. Он весьма полно раскрывает повседневность его автора, с точностью до минуты фиксировавшего, в котором часу он встал, какие блюда были поданы на обед и ужин, сколько денег потрачено за день – подобно тому, как это позднее делал Сомов.

Вот пример его записей: «Утром – в присутствие; в девять в одиночестве (все остальные остались) в Дептфорд, а оттуда платить [жалованье] Вулвич-Ярду; в полдень отлично пообедал, сидел по главе стола, все, чего я не мог не заметить, оказывали мне уважение и всевозможные почести. После обеда опять выплачивал жалованье – и так до вечера; на свою беду, вынужден был урезать жалованье слугам, за что люди меня проклинали, а мне это совсем не нравится. Вечером, поужинав холодным цыпленком, отправился при лунном свете в Редрифф в сопровождении трех или четырех вооруженных людей, меня охранявших. Приятно сознавать, в каком я теперь положении: люди сами, без приказаний, меня охраняют» [217] ; или: «К сэру У. Баттену, где – мистер Ковентри, а также сэр Р. Форд с семьями. Пировали на славу – болтали и веселились. Пробыл там всю вторую половину дня до позднего вечера. Затем ненадолго в присутствие – неотложные дела, после чего домой и спать. Дома жена играла с прислугой в карты, все очень веселы. Я – в постель, они же допоздна сидели за картами, а также играли в жмурки» [218] .

С той же аккуратностью в записи внесены подробности собственной сексуальной жизни, и в этих случаях Пипс – точно также, как и Сомов, – переходил на иностранные языки: «Сегодня днем не упустил возможности para jouer [219] c миссис Пенн, tocando [220] ее mamelles [221] и besando ella [222] , ибо она была sola в casa ее pater и притом fort не прочь» [223] .

Вращаясь в высших военных и научных кругах Британии, Пипс был великолепно осведомлен о многих подробностях частной жизни своих конфидентов.

Это заставило его зашифровать свой дневник – он был декрипирован и издан более чем полтора столетия спустя [224] . Сомов неоднократно перечитывал записки Пипса в разных изданиях [225] . Усердие, с которым он подражал избранному образцу в собственном дневнике, несмотря на желание писать иначе, вызывает изумление: «Прошлись [т. е. Сомов и Лукьянов] по avenue de l’Op'era, зашли за билетами Th['e^atre] de la Michodi`ere и по бульвару до Madeleine’ы, где я сел в m'etro. Домой. Ждал визитеров и купил варенья и булочек к чаю. Разрезал купленные книги. (Отмечать такие подробности в дневниках, кажется, идиотично. Впрочем, и Samuel Pepys делал подобное.)» [226] .