Чтение онлайн

— Мисс, я всего лишь выполняю приказ, — ответил он.

— И как вы его будете выполнять: стоя или сидя?

— Чтобы решить этот сложный вопрос, мисс, требуется мужская логика. У меня в запасе много времени для раздумий.

— Ну так не тратьте его даром, сэр, — посоветовала я.

Я распахнула дверь и замерла. На меня смотрели широко раскрытые мёртвые глаза Серафимы Андреевны. Её обезглавленное тело лежало возле стола, а голова, с двух сторон подпёртая стопками книг, стояла на столе. И всюду: на полу, на столе, на стене, была кровь. Как она говорила? "Кровь! Всюду кровь! Как много крови!"

— Что вы сказали, мисс? — откуда-то издалека донёсся голос немца. — Что с вами?!

— Она здесь, — сказала я голосом, показавшимся мне странным. — Позовите командира. Нет, не ходите сюда: здесь всюду кровь.

Какой-то промежуток времени выпал из моего сознания, хотя внешне я воспринимала происходящее очень отчётливо. Мистер Гюнтер заглянул в мою каюту, побледнел, отодвинул меня

подальше от открытой двери, открыл свою каюту, нажал на кнопку и сообщил, что мисс Сергеева мертва. Командир и первый штурман пришли сразу же. Что они там смотрели, я не знаю. Я стояла у стены и думала… ни о ч ём не думала. Передо мной вставали отрывки виденного, в ушах раздавались голоса. Я не раз встречалась со смертью и видела её отталкивающие обличья, но с хладнокровным убийством столкнулась впервые. Кто-то из учёных успел заразиться опасным вирусом, выследил Сергееву, убил и, получив удовлетворение, спокойно отправился выносить и устанавливать аппаратуру. Кто-то захотел пролить кровь, очень много крови, а в итоге Серафима Андреевна лежит на полу, а её отрезанная голова смотрит с моего стола. И убийца оказался настолько циничен, что подпёр голову, чтобы она не упала и не скатилась со стола. Голову русской ясновидящей поддерживали Достоевский, Толстой, Шелер-Михайлов, Некрасов… Ах, нет, Толстого я с собой не взяла, потому что порядком устала от его неудовлетворённой жизнью Анны Карениной… Убийца методично доставал из ящиков моего стола книги, делая подставку для головы… Серафима Андреевна хотела успеть взглянуть в лицо тому, кто откроет перед ней дверь, за которую предстоит шагнуть всем. Успела она увидеть лицо своего убийцы? "Когда я открою истину здесь, мне будет спокойнее там". Какую истину она открыла, и открыла ли она свою истину? С каким чувством смотрит сейчас её душа на нас? Ждёт, чтобы мы произнесли имя её убийцы, или с состраданием ждёт свершения того, что предназначено нам? Блажен тот, кто не знает своей судьбы. Она её знала и шла навстречу смерти с редким достоинством. Мне она тоже предсказала смерть. Всегда я считала себя очень сильной, не думая, что проверка моего мужества состоится так скоро. Приложу все силы к тому, чтобы выжить, если же нет, то делом чести для меня станет спокойное ожидание неизбежного. Сколько поговорок наш народ выдумал для таких случаев: "Двум смертям не бывать, а одной не миновать", "Смерти бояться — на свете не жить", "Смерть придёт и на печи найдёт", "Смерть не разбирает чина", "Смерть никого не обойдёт". "Смерть лучше бесчестья", "Смерть злым, а добрым вечная память" и вовсе уж безнадёжную "Все там будем", добавив при этом "но каждый в свой срок". И выдумывали их люди для того, чтобы подбодрить себя и других, многие — идя на гибель. Безвестный герой улыбнулся друзьям перед атакой и пошутил: "Двум смертям не бывать, а одной не миновать", — и…, может быть, погиб, а слова его вошли в поговорку. От меня не требуется поддержки боевого духа в товарищах. Я лишь должна сохранять спокойствие и не показывать, что меня гложет страх перед внезапной насильственной и, возможно, мучительной смертью… А как погибла Серафима Андреевна? Сразу, безболезненно, или долго мучилась, прежде чем умереть?

— Мисс…

— Она умерла сразу, сэр? — перебила я командира.

— Да, мисс. Её ударили прямо в сердце очень узким и длинным лезвием. Вряд ли она успела понять, что произошло.

Я смотрела на командира, сохранявшего бесстрастие автомата, и от его заверения, что Сергеева умерла сразу, мне стало легче.

— Она поняла, сэр, — сказала я. — Она знала, что её ждёт.

— Вам нехорошо, мисс? — проявил участие механизм.

— Я в полном порядке, сэр, — ответила я.

— Может, позвать мисс Фелисити, и она посидит с вами?

От такого невероятного напряжения участия механизм мог перегореть.

— Благодарю вас, сэр, но вы зря обо мне беспокоитесь, — отказалась я, сознавая, впрочем, что понятие беспокойства совершенно не подходит к облику этого сухого англичанина. — Мне кажется, что учёные подвергаются опасности, ведь убийца среди них. Нельзя ли их предупредить?

— Это не поможет, мисс, — рассудительно возразил механизм. — Но, конечно, я сообщу о случившемся мистеру Державину. Если вы можете отвечать на вопросы, то подумайте, каким образом мисс Сергеева очутилась в вашей каюте?

На меня смотрели три пары внимательных глаз.

— Очень просто, сэр, — ответила я. — Она туда вошла, или, скорее всего, её туда втащили уже мёртвую, потому что без разрешения она бы не открыла дверь.

— Но ведь ключ был у вас, мисс! — не выдержал глупый немец.

— Когда я выходила из каюты, я не заперла дверь, — призналась я.

— Мисс Павлова! — воскликнул мистер Гюнтер.

— Этого можно было ожидать, — высокомерно бросил мистер Форстер.

— Вы, должно быть, не понимаете, мисс… — начал мистер Уэнрайт.

Я не могла слышать этот ровный голос. Лучше бы он кричал, но не говорил, как хорошо смазанный автомат. Совсем рядом, за этой стенкой лежит Серафима Андреевна, а я буду слушать спокойный голос, читающий мне очередную проповедь!

— Сэр, я всё поняла! — прервала я командира, надеюсь, не слишком истерично. — Я всё осознала, и больше этого

не повторится.

— Надеюсь, мисс, — сухо сказал командир, — потому что это в ваших интересах.

— Только от вас одной… — заговорил первый штурман.

— Не от меня одной, — возразила я и сразу же пожалела о сорвавшихся словах.

— Кто ещё не закрывает дверь? — пожелал выяснить механизм.

— Не знаю, сэр, но знаю, что иногда люди про это забывают.

Мистер Уэнрайт сделал малозаметный жест, а сторожевой пёс уже всё понял и принялся проверять запоры. Я с ужасом увидела, что он поворачивает ручку двери мисс Фелисити, но, к моему удивлению, она не поддалась. Я точно помнила, что утром горничная не доставала ключ. Значит, она возвратилась и заперла всё, как положено. Может, она руководствовалась теми же чувствами, что и я, и ей, как и мне, было неудобно запирать дверь при свидетелях? Приятно, что мисс Фелисити не будет выслушивать проповедь, но моё заявление теперь становилось похожим на желание спрятаться за несуществующими чужими грехами. К счастью, дверь повара открылась без малейших затруднений.

Мистер Гюнтер демонстративно подёргал свою дверь (что более въедливый судья не счёл бы доказательством его невинности, а перепроверил бы сомнительный факт), потом для порядка потрогал ручку двери командира и, наконец, для вида дёрнул дверь первого штурмана, открыв миру безупречный порядок его каюты.

— Сэр?! — Командир не сумел сохранить свою невозмутимость.

— Сэр… — Больше побледневший мистер Форстер не сумел ничего выговорить.

Если бы не мёртвые глаза Серафимы Андреевны, смотревшие с моего стола, я бы насладилась поражением первого штурмана, но сейчас этот эпизод прошёл мимо моего сознания.

— Я надеюсь, что больше мне не придётся возвращаться к этому вопросу, — холодно сказал командир. — Насильственная смерть мисс Сергеевой должна научить вас соблюдать осторожность. Мисс Павлова, вы и на ночь не запираете дверь?

— Запираю, сэр. Там с внутренней стороны есть задвижка.

— С поваром я поговорю отдельно, — мрачно пообещал мистер Уэнрайт. — А заодно и с мисс Фелисити. Мисс Павлова, может, мне всё-таки вызвать горничную?

— Нет, сэр.

Командир оглянулся на свою каюту, потом повернулся к бортинженеру.

— Мистер Гюнтер, пусть мисс Павлова побудет пока у вас, если вы не против.

Не знаю, понравилось ли это распоряжение немцу, но он ответил:

— Да, сэр.

— Учёные все вне корабля, но на всякий случай заприте рубку, сэр, — продолжал командир, передавая ключ первому штурману. — А вы, мисс, заприте дверь изнутри и не выходите. Мы сами всё сделаем, а вам на это смотреть не нужно.

У бортинженера была такая же каюта, как у меня, только в очень нежных голубоватых тонах. На столе лежали книги, но это были в основном книги, нужные для работы. Лишь присмотревшись внимательнее, я обнаружила три тома на немецком языке явно художественного направления. На одном корешке я сумела различить «Гёте», но два других автора или были мне неизвестны, или я не сумела верно прочитать их имена. Дотрагиваться до книг, чтобы посмотреть, что же именно из наследия Гёте привлекает служаку-немца и чьи ещё книги он пожелал взять с собой, мне было неловко, но уже одно то, что в его багаже были книги, а не психоэлектронные ленты, заставляло задуматься.

Серафима Андреевна сказала бортинженеру, что он живой и что его судьба похожа на прямую линию. Наверное, он проживёт долгую и счастливую жизнь. Он знает, что хочет, и идёт к своей цели прямо, не кружась, не сворачивая в сторону, не ища обходные пути. Что ж, у каждого своя дорога. Лично мне не по нраву его показное усердие, но, наверное, это умный человек.

Я сидела в уютном кресле почти бездумно, лишь сознавая, что, оказывается, очень устала и у меня совсем не осталось сил. Помню, в моём первом полёте на безопасную У-41 погибли бортинженер и первый штурман. У меня хватило физических и моральных сил вместе с командиром выволакивать окровавленные тела из дыры, куда их сбросило. При такого типа смертях говорят, что произошла трагическая случайность, а мне эта случайность принесла незаслуженную славу мужественного человека. Мужества здесь было мало, потому что условия заставили меня на время перестать быть человеком и перестать воспринимать окружающее с человеческой точки зрения. Мы работали, и я чувствовала, что командир страдает, видя разбитые тела своих друзей, а я ничего не ощущала и поддерживала в себе это состояние, зная, что стоит мне расслабиться и увидеть в телах, которые мы переносили в специальную камеру на корабле, людей, незадолго до этого шутивших и смеявшихся, то я перестану быть помощником командиру, а превращусь в новый источник забот. Потом, когда мы разошлись по каютам, и я осталась одна, мне стало очень плохо, вспоминать не хочется, как плохо. Потом случались ещё смерти, но не настолько страшные для окружающих, а сейчас я столкнулась с гнусным убийством. Наверное, если бы рядом не было троих сильных мужчин, я нашла бы в себе мужество оставаться там, но меня очень спокойно и решительно отстранили от тяжких обязанностей и, действительно, в тесной каюте я буду лишней. Мне дали возможность проявить слабость, и я её проявляю, чувствуя себя очень скверно. Хорошо, что кресло у мистера Гюнтера так удобно. Наверное, он часто в нём сидит.