Дневник штурмана
Шрифт:
В коридоре я никого не встретила, но в рубке уже собралась вся команда, кроме меня. Лица сосредоточенные, преисполненные чувства ответственности. Я понимаю, что все войти в рубку одновременно не могут и кто-то обязательно будет последним, но всё-таки мне было неприятно, что последней оказалась именно я. Да ещё командир обронил на меня мимолётный взгляд, сухо поздоровался и сообщил, что хочет напомнить нам о наших обязанностях. Когда чувствуешь себя неловко, предпочитаешь спрятаться куда-нибудь в уголок, но первый штурман и бортинженер вежливо расступились, и мне поневоле пришлось встать между ними и оказаться лицом к лицу с холодным и каким-то бесчувственным англичанином. Впрочем, "лицом к лицу" — это сильно сказано, потому что он был выше меня на голову, если не больше, и мне приходилось смотреть на него снизу вверх. Мистер Форстер был ему под стать, хоть и не такой худой, что, однако, скрывалось просторным костюмом, а бортинженер лишь вчера почему-то показался мне среднего роста, на деле же был значительно выше, а уж мощен был непомерно. Между двумя такими соседями я образовала провал и, бросив взгляд
Мистер Уэнрайт коротко сказал нам о наших обязанностях, но ничего нового не открыл. Пока он говорил, я старалась к нему присмотреться, ведь мне предстояло ещё очень долго иметь с ним дело. Лицо у него не было ни красивым, ни некрасивым. Форма удлинённая, черты довольно правильные, чёткие, глаза среднего размера. Ничего яркого, броского. Думаю, что дело здесь не в форме носа, губ или разрезе глаз, а в характере. Будь мистер Уэнрайт чуть поживее и подобрее, то и лицо у него сразу стало бы симпатичным, а сейчас передо мной была холодная суровая маска.
Особенно сверлить его глазами я, конечно, не могла и рассматривала исподтишка, чтобы не привлекать внимания, но, похоже, я могла бы обозревать его в бинокль, и он всё равно бы этого не заметил: ни разу его взгляд не обратился на меня. Похоже, нам предстоит общаться лишь по самой крайней необходимости, связанной с работой, а в остальное время он будет меня игнорировать. Я согласна, если при этом будет соблюдаться вежливость, и меня это не будет тревожить, если с прочими двумя сослуживцами у меня сложатся нормальные человеческие отношения. Пока же я ощущала, что справа и слева от меня стоят два истукана и внимают командиру с тупой солдатской готовностью. Хотелось бы мне посмотреть в это время на себя. Вполне может быть, что как раз я-то и выглядела тупее всех.
Кончив говорить, мистер Уэнрайт познакомил нас с расписанием наших вахт (выяснилось, что на мою долю ночных вахт не выпадает), а затем каждый занялся своим делом. Мне предстояло рассчитать курс "на повороте" (как это называлось у нас с Зиной) и представить работу первому штурману, а тот, проверив расчёты и внеся разумные предложения, или вернёт их мне для доработки или отдаст командиру. Кроме того, мне надо было спешно познакомиться с расположением приборов, чтобы ориентироваться среди них с закрытыми глазами, потому что я по собственному опыту знаю, как это облегчает работу.
Моя вахта началась сразу же после роспуска собрания, и мистер Форстер вежливо, но несколько, как мне показалось, свысока указал мне моё рабочее место и вкратце ознакомил с системой расположения приборов, очень разумной и удобной, не скажу, что лучшей, чем у нас на корабле, но два момента мне понравились, и после того, как я обдумаю, как их включить в нашу систему с большей пользой, я предложу их Алексею Афанасьевичу. Почему бы не воспользоваться опытом западных коллег?
Кстати, я через предложение пишу "мне показалось", "я ощущала", "я чувствовала". Но я, и в самом деле, воспринимала окружающих людей не глазами, а чувствами. Что я могла увидеть? Лишь внешние данные тех, с кем я в это время имела дело. Сначала я обозревала командира, потом очередь дошла до первого штурмана, а бортинженера я так и не успела рассмотреть, потому что он отправился в свой ежедневный обход корабля. Мистер Форстер внешне довольно благообразен, даже привлекателен. Нос у него красивый, прямой, с лёгкой горбинкой, глаза обычные европейские, светло-серые в голубизну, губы твёрдо очерчены, производят впечатление тонких из-за его манеры их крепко сжимать, подбородок выдаётся вперёд, но не так сильно, как мне это показалось вчера. Я читала, что выдающийся вперёд подбородок — признак мужественности и силы характера. Может, эта отличительная особенность его лица накладывает на весь его облик отпечаток властности и лидерства, а может, его мужественная душа заявляет о себе через взгляд, но сразу чувствуешь, что этот человек стремится к чему-то великому, мечтает о подвигах и героической работе и, кто знает, возможно, скоро его имя прогремит на всю Вселенную. Но это его дело, а для окружающих важно, чтобы, стремясь в звёздные дали, он при этом не задевал их самолюбия. Мне не понравилась его манера разговаривать. Я и формально и по существу у него в подчинении, все мои расчёты будут представлены ему, со всеми вопросами я буду обращаться опять-таки к нему, с плохой стороны я себя ещё не проявила, непочтительности не выказывала, так что это высокомерие, пробивающееся в его обращении со мной, подчёркивание своего начальственного положения, меня коробило. Интересно, такая манера обращения с подчинёнными присуща лишь первому штурману или это норма поведения на корабле? А может, я просто привыкла, что ко мне уважительно относятся Алексей Афанасьевич и в Комитете, и болезненно переношу любое другое отношение к своей персоне? Наверное, чтобы делать выводы, нужно накопить побольше данных, а не руководствоваться первым возникшим чувством.
Как бы то ни было, я испытала удовольствие, когда мистер Форстер оставил меня одну, а сам отправился завтракать. Почувствовав себя на свободе, я прежде всего очень внимательно огляделась вокруг и своими глазами, а не глазами первого штурмана увидела окружающие предметы. Что ж, сразу можно было сказать, что зрелище впечатляло. Прежде всего, это был не наш грузовик, выполняющий
бог весть какие по своему разнообразию функции, а исследовательский корабль новейшей конструкции, предназначенный для дальних межзвёздных перелётов, следовательно рубка здесь была несравнимо больше и позволяла иметь перед глазами все необходимые приборы, заполнявшие все стены сверху донизу. Потом надо отметить стиль. У нас, к сожалению, приборы от разных заводов и, не говоря уж о внешнем оформлении, даже покрашены разной эмалью. Здесь же дизайнеры приложили немало стараний, и тёплый насыщенный серый цвет выступающих стенок приборов и окантовок переходил в светло-серый цвет панелей, расчерченных указателями и оживлённых экранами. Белый потолок и серый пол дополняли композицию и создавали впечатление простора. Если честно говорить, пока я смотрела на окружающий меня мир глазами художника, разноцветное мигание лампочек, усеивающих панели, казалось праздничной иллюминацией, и лишь потом я осознала, что даже цвета лампочек подобраны очень тщательно и для зрительного восприятия и для работы с приборами. Каждый цвет соответствовал определённому назначению, а сочетание этих цветов позволяло человеку с плохо развитым чувством цвета легко ориентироваться среди мигания или ровного горения лампочек, но и не резало глаз чрезмерными контрастами.Размеры помещения позволяли не скупиться на столы, которые тянулись вдоль стен, составляя как бы одно целое с приборами. Столов было несколько, но разве могла я предположить, что один из них сулит мне такую радость? Если бы у меня хватило сообразительности прежде всего обратить внимание на обстановку, а не на людей, я с большей терпимостью отнеслась бы к бездушной холодности мистера Уэнрайта и к высокомерной манере разговаривать мистера Форстера. Сейчас, когда я была в рубке одна, зная, что все прочие завтракают в столовой и не могут помешать мне поближе познакомиться с этим очаровательным существом, неприятные моменты начала моего первого дня потеряли всякое значение.
Собственно, это был графин для воды из полупрозрачного фарфора. Наверное, если бы туда налили яркий сок, то он хорошо выделялся бы сквозь молочную белизну, но там была обычная вода, так что её уровень был едва различим. По стенкам графина очень искусно и изящно вились выпуклые лианы с эффектными рассечёнными золотисто-зеленоватыми листьями. Закрывался графин крышкой с шишечкой в виде какого-то тропического плода со свешивающимся лианообразным хвостиком. Красивый графин, ничего не скажешь, но главное в нём — ручка. Эта ручка — не ручка, а чудесная обезьянка, которая карабкается наверх, к экзотическому плоду. Когда берёшь графин за ручку, то из кулака высовывается лишь головка обезьянки с милым наивным выражением мордочки. Я повернула крышку графина так, чтобы ясно было, что обезьянка хочет схватиться за лиану, а не собирается скользить лапками по гладкой поверхности крышки. Получалось, что действия зверька очень разумны, а его чуть повёрнутая мордочка смотрит доверчиво, не подозревая вас в воровских намерениях. Ну разве не блекнут перед таким чудом природы и искусства отвратительные характеры командира и первого штурмана? К графину прилагались четыре матовых стакана с лианами, но без обезьянок.
Развернув графин таким образом, чтобы обезьянка смотрела на меня, я прикинула, как лучше приступить к работе. "Крутые виражи" я избрала темой своей диссертации и не без гордости сознаю, что мне удалось добиться потрясающих результатов как в экономии энергии, так и в пересмотре привычных режимов скоростей. Мой метод показался слишком невероятным и его вводят у себя на кораблях немногие командиры да и то весьма осторожно. Постепенно он прижился, но пока, за два года существования, широкого применения не получил, потому что ортодоксально настроенные личности, не отрицая достоинств моего изобретения, предпочитают пользоваться досконально изученными и хорошо опробованными, хотя и не столь ошеломляющими методами. Ох, до чего же трудно внедряется в жизнь что-то кардинально новое!
Я знала, что уязвимость моего метода именно в его малой опробованности, но я решила рискнуть. Если мистер Форстер забракует мою работу, то я сумею очень быстро сделать новый расчёт и впредь буду продолжать свою временную службу старательно, исполнительно, но без инициативы, однако сейчас я не могла отказаться от демонстрации своего изобретения. Ну, а если работа является предметом гордости, то она доставляет наслаждение. Я неплохо поработала, временами переглядываясь с обезьянкой, пока не пришёл мистер Форстер и не отослал меня завтракать, прося не задерживаться. За то, что он не забыл про меня, я ему почти простила его начальственный тон. В конце концов, не тон важен, а поступки.
В столовой не было ни души, но из кухни, смежной со столовой, ко мне вышла горничная. Честно говоря, сперва я решила, что это повар, очень уж трудно было признать в этом гренадёре женщину. Здоровенная, широкая в кости белобрысая финка с грубым мужеподобным лицом. Стоило мне взглянуть на её кулаки и представить их в действии, и сразу я пришла к выводу, что если ей случится встретиться с убийцей, то девяносто пять процентов за то, что пострадает убийца, ведь вряд ли людей в комиссию подбирали по росту и физической силе и трудно себе представить учёных мужей под стать этакой даме, а ведь именно им предстоит выходить из корабля, когда мы прилетим на место, и следовательно, если кому и грозит опасность заразиться, то только им. Я не видела ещё никого из них, но уже заранее отгоняю от себя все мысли о реальности такого заражения и превращения умных, талантливых людей в кровожадных монстров или бьющихся в истерике от беспричинного панического страха сумасшедших. Я слишком внезапно узнала о своём назначении в экспедицию, поэтому у меня не было времени выяснить подробности этих страшных заболеваний, но для себя нарисовала картины протекания болезни и с тех пор старательно гнала их прочь.