Чтение онлайн

Через Ладыженскую ежедневно гонят овец. Тысячи. Одна в отаре с колокольчиком. Все крутятся около нее.

Полицаи стерегут ночью. Часто раздают: «Разве их кто сосчитает».

В Троянове долго стояли кабардинцы. Неделю назад тронулись. Без конца шли возы с будками, ехали арбы, двуколки. Маленький перерыв — опять (вид, как у татарских возов времени Батыя). Мужчины в бурках, кубанках (странно их тут увидеть), заезжали, покупали на прощанье водку.

Один к старику — кабардинцу:

— Дед, куда бог несет?

— Нэ знаю. Начальник знает.

Один заскочил, просил водки. Отнесли.

Потом табаку.

— Еще этот табак не скурю, опять здесь будем.

* * *

9-го у Л. Он не вернулся 6-го, 7-го послушать не пришлось. 8-го поймал, что 6-го взят Киев. На поле боя (в Пуще) — 15000 немецких трупов. Разбито 12 немецких дивизий.

9-го собрались. Поговорили больше о машинке. Решили на завтра. Окончательно.

Утром Усатый, возбужденный, в хатынку:

— Чрезвычайное заседание. Сейчас придет Связист.

— Что, провалился кто-нибудь?

Стало холодновато внутри.

— Нет. У нас на Кутку партизаны. Вечером пришли. Ночевали по хатам. Двое — в нашей. Надо решать, что делать. Я за то, чтоб уходить. Пусть заберут — и все.

— А Связист?

— Он считает так же. Ребята боевые. Мокрые все пришли, но боевые.

Вошла Мария. Рассказали. Она, помолчав:

— Рано или поздно это придется сделать. Идти так идти.

Усатый нервничал:

— Да где же он? Там могут хватиться. Подозревать могут.

Собрались уже уходить, но вернулись. Сидели вчетвером. К моей радости, Л. был настроен спокойнее. Решили разведать, встретиться, выяснить, не провокаторы ли. Добиться свидания с командиром. А пока срочно в Колодистое к унтер-офицеру{30}.

Пошли со Связистом, вышли на окраину Колодистого долинами. Унтер зашел внутрь конторы, прочел лист, в нем рапорт: «Такого-то числа из помещения конторы украли машинку. Меры для розыска приняты». Пожал мне руку. Связист сидел за столом с шофером.

Мы, полулежа на диване, говорили в четверть голоса.

Унтер:

— Только мне еще одну девушку пришлось втянуть. Она несла, я шел позади, наблюдая.

Он зябко кутался в голубовато-серую на суконной подкладке шинель.

— Что-то морозит меня. А теперь в окопах лежать бы... Я решил эвакуироваться. Что-то подсказывает, что здесь остаться нельзя. А там всем один ответ будет. Здесь же обязательно нас в трудовую пошлют. Мне еще года два пожить хочется. Там, может, пошлют на английский фронт. Может быть, в плен удастся попасть. Я теперь опьянеть не могу. Сколько бы ни пил. Только голова болит.

Условились: завтра заберем машинку. Пришел домой — темнело. Евангелист появился снова.

— Говорил с командиром и политруком. Хорошие ребята, негордые. «Если кто будет лучше командовать, — говорят, — пожалуйста». Сказал, что с Москвою можно связаться.

Мария осталась в хате Евангелиста. Вдвоем они крутили велосипед, заряжали аккумулятор.

Пошел в хату Усатого. Теплынь. Грязь. Усатый встретил на пороге. С постели, где полулежали, поднялись двое. Один — широкоплечий, в форме немецкого жандарма, в погонах с золотыми широкими кромками. Другой — в гражданском платье. Поздоровался, пожал руку. Закурили. Усатый хлопотал с табаком. Поговорили о

погоде: «Паршиво. Все мокрые. Вот немного обсушились». О немцах. «Они ночью не попадутся. Ночью немчура не пойдет». О вчерашнем приходе: «Часов в десять вышли. Все дождь и дождь. Все-таки шли. Повымокли. Хорошо, что обсушились. Мы здесь из хаты никуда не выходили. Даже по надобности на горище». О казаках: «Они нам в одном селе засаду устроили. Там колхозный двор. С краю. Подходим — слышим: «Кто идет?» Мы в хату. Они за нами пулеметом затарабанили. По всему пошло от поста к посту: «Кто идет?»

Жаловались на обувь. «Как бы хорошо, чтоб нам подбросили по штанам. Все мокрое. Парит».

Усатый был больше в сенях.

Дверь открылась, пропустила двоих. С ними Усатый и Евангелист. Первый — высокий стройный, в светло-серой двухбортной шинели, будто влит в нее, в пилотке и в сапогах. На груди бинокль, подвешен за пуговицу фонарь электрический, через плечо перекинут тридцатидвухзарядный автомат. Другой — в кожаном политотдельском, таком привычном пальто и кепи, плотный парень — типичный политработник.

Отряхнувшись на пороге, быстро глянули. Среди них Евангелист. Первый протянул руку:

— Юрий.

Второй — широкую, мягкую:

— Петя.

Партизаны вскочили, освобождая место на кровати. Теперь командир снял автомат, бинокль. Сел на кровать. Предложил: «Садитесь». Второй спросил у парня в жандармской форме о постах. Сел тоже. Минутная заминка. Командир:

— Ну как, хлопцы?

— Сами понимаете — хреново.

Закурили.

— Вы здесь давно?

Ответил.

— Что делаете?

Отвечаю в насмешливом тоне.

— Нам говорили: вы журналист. В Киеве работали. (Это политрук.) Ну, а ноги что?

— Когда я попал сюда (коротко, как попал), я решил, что надо браться за рассказы. Сейчас у меня есть готовая книга рассказов о немецком тыле.

— Это здорово. Есть? Можно посмотреть? (Они оживились сразу.)

— Можно, конечно. С собою их нет. Можно принести.

— Вы далеко живете?

— Нет, с полкилометра.

— А как бы их использовать. У вас нет второго экземпляра, чтоб переслать?

Командир:

— Петя, это по твоей части. Надо сделать, чтоб переслать.

— Я был бы очень рад. Это меня все время мучило.

— Ну да. Так они без пользы.

— Как бы сделать?

— Попробую в штаб второго фронта. А о чем рассказы?

— О немцах, о их зверствах, о пленных и партизанах, хоть, к сожалению, о партизанах только по слухам.

— Понимаем.

— Кстати, вы не знаете, Калашников — это реальная фигура? Что с ним?

— Конечно. Он действовал в Западной.

— Тут столько рассказов про него ходило!

— Легенды слагали?

— Вот именно. Об этой легенде у меня есть рассказ.

— А о Григорьеве не слышали? Об отряде Пархоменко?

— К сожалению, нет.

— Мы из отряда Пархоменко. — Это командир. — Надо устроить, чтоб переслать.

Петя:

— Вы сейчас ничего прочесть не можете?

Евангелист:

— Он на память знает. Леонидович, прочти песню.

Читаю.

Командир:

— Хорошо, Петя? Очень хорошо. Надо обязательно переслать. Мы ее будем петь.