Чтение онлайн

По поводу Дробниса и Коцюб‹инского› говорят, будто на последнем съезде в Харькове образовалось два течения: одно федералистское, стоявшее за большую самостоятельность укр‹аинской› республики и за смягчение большевистского режима, принимая во внимание местные особенности и большую склонность украинцев к индивидуализму. На этой стороне стоял Дробнис и Коцюб‹инский›. Это течение взяло сначала верх. Но потом, не знаю посредством каких приемов, — возобладала централистская партия (на этой стороне, м‹ежду› прочим, и Раковский). Дробнис и Коцюб‹инский› получили распоряжение немедленно выехать чуть ли не в Азербайджан, и на этом-то пути их захватили повстанцы. Все это подлежит еще проверке…

Яковенко, на мой вопрос, отвечает мне в полученном вчера письме, что при арестах в Шишаке, произведенных по распоряжению из Миргорода, известный всем бандит, Григорий Гмыря, не только не пострадал, но даже

сделан начальником особого отдела по искоренению бандитизма… Хорош искоренитель!.. Это он нападал на Яковенка, и раненный при этом и умерший в больнице Скиданчук назвал его и его товарищей. Эта компания, заведомо всем Шишакам, вырезывала целые семьи… Всем в Миргороде распоряжается доктор Радченко.

Киев эвакуируется. Большевики опять помышляют об эвакуации из Полтавы. Вчера прибыл весь состав Киевского рев. трибунала. Утром девочка бежит мимо нас с книжками из школы. Другая ей навстречу в школу. Разговор. Занятий не будет. Школу реквизируют. Учительницы плачут: «Куда же мы динемось?» — «Ну, ну… Щоб не було нiяких разговорiв…» Так идет учение этого юного поколения… Это уже не первая реквизиция училища.

Я получил письма от Мякот‹ина› и Пешехонова. Один в Екатеринодаре. Другой переехал в Харьков. Пешехонов пишет, что он рад тому, что наконец недоразумение кончилось и противоестественная группировка (черносотенцев с демократами, надо думать) — кончилась. Бедняга В. А. гораздо тяжелее переживает этот кризис.

11 мая (28 апр‹еля›)

Сегодня в местной газете напечатана статья «Предвестие победы». Это замечательное предвестие состоит в том, что… Киев оставлен уже большевиками и его заняли поляки и петлюровцы. Это дает большие преимущества не полякам, а именно большевикам. Вместо того чтобы быть привязанными к городу, они могут свободно избирать хорошие позиции. А главное, — скоро они победят и без боя: польские рабочие и польское крестьянство сами подымутся против панов.

В городе суета. Дуня ходила туда. На улицах резкий ветер, почти буря, и такое же смятение среди людей. Движутся автомобили, тащат мебель, спешат куда-то. Скоро, вероятно, наступит и второе предвестие победы, — придется оставить Полтаву. Отступление. Опять взрываются под Киевом едва налаженные мосты, опять портятся пути, портят подвижной состав и т. д. Среди людей положительное безумие, а в это время природа в зловещем молчании подготовляет свой удар. Опять засуха продолжается, и яровые посевы гибнут… Вчера было заседание совета раб‹очих› и солд‹атских› депутатов. И опять главный мотив — нападение на меньшевиков, которые, однако, решили мобилизовать свою партию на защиту… не своего и безнадежного с их точки зрения дела…

Что-то принесет новая волна. Говорят уже о польских погромах… Что бы ни случилось, — евреям приходится дрожать первым.

‹29 апреля› 12 мая

Сегодня возчик привез дрова. Серый, сердитый мужик, давно живет в Полтаве. Привез дрова от города на сильно заморенной лошади. Говорит вообще сердито. Когда мы немного разговорились, а может быть и вследствие получения на чай, пустился в рассуждения вообще. Сказал между прочим:

— Був у нас Микола дурачок, хлiб був пьятачок. А прiйшли розумные коммунисты, стало нiчего iсты. Хлiба ни за яки гроши не купышь…

Это опять то, что носится в воздухе и рождается само собой без всякой агитации и сразу находит свою форму. Такие обобщения в меткой, чисто народной форме возникают теперь отовсюду, как снег в воздухе осенью.

Рассказывал еще Л. Происходило вскрытие сейфов. Рабочий с мозолистыми руками, слесарь, производивший вскрытие, вдруг говорит:

— Вот уже два года я делаю эту работу. Берут имущество буржуазии, — впрочем, я не люблю этого слова… Скажем, имущих классов. Но я еще не видел, чтобы это имущество попадало в общую пользу… Вот эти золотые часы… Они попадут к красной буржуазии… А вот у меня как были железные часы, так и останутся, да и не надо мне других… А что теперь уже образуется красная буржуазия, то это верно…

На замечание председателя, что лучше заняться делом и что за такие речи можно ответить, рабочий сказал спокойно:

— Я ничего не боюсь.

Вот это «ничего не боюсь» тоже носится в воздухе. Выводы формулируются в краткие понятные формулы и начинают проявляться откровенными разговорами. И против этого бессильны всякие репрессии. А «красная буржуазия» — неосторожно сказанное, но меткое слово. Можно видеть многих коммунистов, не могущих отказать себе в удовольствии пощеголять с дорогими перстнями, портсигарами, затейливыми мундштуками… И этот

раз прибежал человек с сообщением, что ему известно, что в сейфе такого-то есть особенный мундштучок… Так нельзя ли как-нибудь?.. А в прошлом году вещи из сейфов сваливались в кучи без описей…44

Вчера проехал Луначарский и прислал мне с молодым коммунистом письмо. Напоминает мне, что я «в свое время довольно сурово отнесся к нему и хорошо помнит мою статью, которая, однако, в то время была в порядке вещей: в то время трудно было рассмотреть настоящую сущность совершающихся событий. Я продолжаю думать, — пишет он далее, — что я был более прав, противопоставляя Вам свою точку зрения в посвященной Вам юбилейной статье, написанной со всей моей к Вам любовью…» [64] Пишет, что собирался побывать у меня, но поезд военного комиссара, с которым ему необходимо ехать, уходит раньше, чем он ожидал. Мне очень жаль, что не пришлось с ним повидаться. Любопытно, и это был случай выяснить себе многое и, м‹ежду› прочим, выяснить также свою точку зрения перед одним из теперешнего центра. У меня складывается в голове проект письма, с которым хочу к ним обратиться. Пожалуй, лучше всего обратиться именно к нему. Можно будет писать, как к литератору…

3/16 мая

Вчера (в ночь на 2-е) расстреляли Засенка и Баштанника, осужденных по делу петлюровцев [65] . Кассация рассматривалась здесь, в Полтаве. Были шансы, что не казнят. Но, во 1-х, все власти в Полтаве переменились: Дробнис, Коцюбинский, Никита Алексеевич Алексеев, Робсман и мн‹огие› другие переведены в разные места на разные второстепенные должности, так что рассматривать кассац‹ионную› жалобу пришлось новоназначенным Шумскому и… (?) [66] . Во-вторых, приехал из Харькова Козюра, который видел там Дробниса и при этом рассказал о жестокостях и истязаниях, которым оба подверглись45. Подробность насчет досок исчезла. Но их сильно избивали и кололи штыками. Коцюбинского спас широкий пояс из толстой кожи. Его пырнули штыком, и только пояс ослабил удар. Но что особенно повлияло на решение, так это большая будто бы осведомленность обо всем происходившем на суде. Коцюбинского особенно упрекали: Беренштам говорил то-то и то-то, а ты, украинец, не поддержал, а еще обвинял. Из этого делается заключение, что в Полтаве существует организация, которая поддерживает живые связи… Калюжному (учителю) заменили казнь пятью годами принуд‹ительных› работ, а Засенка и Баштанника расстреляли. Где произошла казнь, — неизвестно. Но П. С. [67] рассказывали мальчики-гимназисты, что видели, как на кладбище привезли два трупа и свалили в яму. Таким образом, после всех наших хлопот удалось спасти только двух приговоренных.

Третьего дня на вокзале можно было видеть картину: Алексеев, еще кое-кто и Робсман скромно сидели в теплушке, дожидаясь отправления поезда. На вокзал, кажется, пришлось прийти пешком. (Робсман, во всяком случае, пришла, и башмаки у ней при этом развалились. Обоих видела М. Л.) Никто им не оказывал никаких знаков внимания. Недавно Алексеев ездил на автомобиле, а теперь для него не нашлось даже классного поезда… Как бы то ни было, — Алексеев был человечен и довольно мягок. Робсман пережила какой-то крутой перелом в душе. Она — еврейка, принявшая православие, — стала очень религиозна, часто бывала в церкви, соблюдала посты и много молилась. Если принять во внимание, что это отнюдь не могло содействовать ее популярности среди коммунистов, то нужно признать, что это искренно. Ей ставят в упрек, что она в своем отделе «Освиты» (нар. образования) «развела петлюровщину»… Сменены вообще все начальствующие лица, и теперь дела страшно задерживаются: назначены часто рабочие, вдобавок совершенно не ознакомившиеся с делами.