Дикие земли
Шрифт:
Кольтер был больше не в силах бороться с собой. Когда одна из них распахнула плащ, он вошел в его сумрак и куда-то упал. Жилище наполнилось стонами стариков, вздохами юных жен и жалобным нытьем юнцов, которые, согласно ритуалу, предлагали своих женщин любому, кто захочет проникнуть под мягкую тяжесть мохнатых плащей.
Джон катался с ней по полу. Молодая, крепкая, она боролась с ним. Слезы благодарности катились по его щекам. Добравшись до ее тела, Джон ощутил, как его руки… его когти… устремились вниз, а грудь прижалась к ее груди. Он рвал ее своим зубастым ртом.
Кольтер проснулся,
Песок запекся на губах, Джон сильно вспотел. Встал, накинув одеяло на плечи. Возле лодки рос куст черемухи.
Джон достал нож, отрезал несколько кусков коры и пожевал, зная о способности черемухи выгонять лихорадку.
Потом, с отвращением прислушиваясь к чавканью медведя – было еще слишком темно и туманно, чтобы разглядеть его полностью, – вернулся на пепелище. Ястреб улетел.
В центре камня что-то лежало.
Весь следующий день Кольтер размышлял о том, что нашел на камне. Мысли об этом то приходили, то уходили, но не оставляли его. Подобно лихорадке, которая вдруг нападала на него, а потом отпускала, образ камня то исчезал, то возникал вновь, ввергая его в некий сон наяву. Он бросил лодку, когда открылась сильная течь, выбрал удобный для ходьбы берег, свободный от медведей и волков, и побежал, не обращая внимания на холодный пот на пылающем лбу.
Равнина, полого поднимавшаяся от реки, была золотисто-коричневой. Западный ветер предвещал дождь. Джон бежал, пошатываясь, останавливался, чтобы отдышаться, падал на колени, прислушиваясь к грохоту собственного сердца.
Нет ничего хуже, чем попасть под град в этих местах. Он буквально прибивает человека к земле, расстреливая небесной картечью. Град размером с мушкетную пулю…
Это вновь напомнило ему о Льюисе, раненном в зад, но неспособном, в силу хорошего воспитания, отвесить надлежащий эпитет провинившемуся. «Черт возьми, ты подстрелил меня», – вот наихудшее ругательство, какое тот смог из себя извергнуть.
– Я не стрелял в вас, сэр, – оправдывался Кольтер. Но тщетно: Льюиса было трудно переубедить, его упрямство можно было сравнить разве что с его благовоспитанностью. Вместе они составляли его основные достоинства.
– Ну же, имей мужество признать правду. Ты пальнул мне в зад; проделал вторую дырку там, где должна быть только одна!
– Вы были одеты в коричневое и выглядели, как медведь, когда наклонились…
– Это все отговорки. А не попробовать ли тебе стрелять в москитов? Их здесь гораздо больше, чем дичи… ахх, моя Дырявая задница, моя несчастная, израненная филейная часть…
Потом они нарвали дикого лука, которого было великое множество, и принялись жевать его. Паслись, чмокая, словно парочка оленей.
– Советую тебе, Кольтер, засунуть по луковице в каждое ухо, – вещал Льюис докторским тоном. – А также подвязать лук с обеих сторон к распухшим гландам, как раз под твоей чудовищной челюстью, которую ты так любишь
выпячивать.Кольтер делал, как ему было велено, и чувствовал себя при этом ужасно глупо, но Льюис слыл хорошим врачом и знал толк в подобных вещах.
И в самом деле дикий лук принес облегчение. Потом они беседовали, прогуливаясь вдоль длинных, приятно пахнущих манданских полей, засеянных кукурузой, тыквой и табаком.
– Эти краснокожие, – говорил Льюис, – чудесный народ, когда посвящают себя земледелию. Единственно достойное занятие для простодушных язычников. Кстати, что произошло с тем человеком? Ну, что столкнулся с индейцами?
– Вы имеете в виду Роуза?
– Именно! Как же он осмелился предпринять подобную вылазку, если ты, Кольтер, сопровождал его?
– Случилась драка между Роузом и старым шарлатаном Мануэлем Лизой. Ну и зверская была потасовка, скажу я вам, хорошо, что Поттс вмешался, встрял между ними, когда они уж было сцепились насмерть.
– …Поттс навлек на себя страсти Господни из-за своей неугомонности, – перебил Льюис. – У него ведь просто дар влезать в любые стычки, не так ли?
– Будьте покойны, старый Лиза превратил Поттса в котлету, прыгнул в свою пирогу и был бы таков. Но Роуз оказался не прост, как шарахнул по нему из фортовской пушки. Я сам видел, как Лиза грохнулся в воду, а его дружок по имени Сунер, так тот, наоборот, взлетел в воздух. Заряд пришелся ему точнехонько между ног, так что не успел он шмякнуться обратно в лодку и выругаться, как был уже мертвее мертвого.
– Если бы заряд пришелся между ног тебе, я думаю, ты теперь тоже был бы мертв. Это напоминает мне, Джон, о том медведе, которого я подстрелил. Помнишь, то шестисотфунтовое чудовище, чей жир мы потом так славно перетопили? В нем было девять футов от носа до пяток, шея в обхвате – три фута одиннадцать дюймов, и когти длиной в пять дюймов…
– Какое отношение имеет медвежий жир к пушечному заряду, попавшему человеку по яйцам, хотелось бы мне знать? – усмехнулся Кольтер.
– А вот какое, – ответил Льюис с самым серьезным видом, – если сердце того медведя было размером с бычье, то какие же у него, по-твоему, были яички?
– Не больше чем у вас, – отшутился Кольтер. Льюис не обратил на него внимания. «Те яички были больше бильярдных шаров, и каждое – в отдельном мешочке, не то что наше федеральное объединение».
Кольтер предпочел сменить тему. «Ногу колет!» – пробормотал он. Колючие семена трав проникли в мокасины и царапали кожу. Джон присел и кивком предложил Льюису сделать то же самое. Оба стянули мокасины и расположились на солнышке, почесывая ноги и разглядывая облака.
– Чего бы я сейчас не отдал за хороший глоток ключевой воды, – заныл Кольтер.
– А я вот многое отдал бы за то, чтобы узнать, что означает вон тот дымок, – задумчиво произнес Льюис, показывая на горизонт, откуда в полуденное небо поднимался серый столб дыма.
Кольтер улыбнулся.
– Что бы то ни было, – заявил он, массируя ногу, – там наше спасение.
Потом повернулся на север и произнес: «А там – тропа войны».
Льюис удивленно уставился в жаркий воздух, дрожащий над сухой травой. Темные тени сгущались в знойном мареве, рисуя размытые фигуры бегущих мужчин.