Чтение онлайн

– Думаю, что да. Я проявил настойчивость, она уступила. В течение многих лет она уверяла, что в тот вечер пришла меня повидать без всякой задней мысли. Теперь я все чаще в этом сомневаюсь, но она так никогда и не призналась. Видишь, даже в моем возрасте, «женская загадочность» не теряет свою остроту!

– Она была незамужняя?

– Почему же… У нее даже были дети.

– И долго длилась ваша связь?

– Не один год. Мои лекции в Бостоне проходили успешно. В ту эпоху американцы восхищались литературным Парижем, Сен-Жермен-де-Пре. Скромно замечу, что, являясь его представителем, я к тому же свободно говорил по-английски и сам переводил свои романы. Некоторые из них появлялись в Соединенных Штатах еще до своего выхода во Франции.

Меня стали приглашать регулярно. Один или два раза в год. У меня даже была возможность поселиться в США, в период экранизации моего романа Пепел и Свинец. Но мне больше нравилось проживать две жизни, которые разделены океаном. Элен присоединялась ко мне, характер ее работы позволял ей ссылаться на деловые поездки в те города, где я находился.

– Она никогда не приезжала в Европу?

– Нет. Думаю, перелет через Атлантику означал бы для нее разрыв с мужем. Океан являлся чем-то вроде границы между двумя измерениями. Хотя от Бостона до Лос-Анджелеса лететь по времени не дольше, чем до Парижа. Граница символическая и, в то же время, вполне реальная.

– А если бы она проявила инициативу?

– Не знаю. Этого так и не произошло. Я любил ее, но Розу я тоже любил. При этом наши с Элен отношения не мешали ей любить Герберта.

– Ее мужа?

– Да. Мы жили как бы вчетвером, только они об этом не знали.

– Как же это должно быть тяжело: надо постоянно лгать, и…

– Это правда. И мне, и ей было непросто. Но мы нуждались друг в друге.

– Для чего?

– Ну и ну! Для чего? Ах, если бы возможно было однозначно установить причину необъяснимых наших поступков! Я не знаю. У каждого из нас возникали вопросы о нашей жизни, о нашей работе, о наших супругах, о наших детях. Мы делились своими сомнениями и ободряли друг друга. Отношения наши были неким свободным пространством, тайным садом, где мы совместно владели всем: нашими телами, нашими тревогами, нашими вопросами, нашими ответами. Это было прекрасно.

– Отчего же не разделить свои сомнения с Розой?

– Именно оттого, что она сама является их частью.

– Как такое возможно?

– Знаешь, когда в двадцать пять лет твоя душа связывает себя обетом с другой душой, срок этого обета хочется считать бесконечным. Постепенно, живя вместе, души эти претерпевают изменения. Причем меняются они не всегда в том же направлении, не всегда с той же скоростью. И вдруг, однажды утром просыпаешься – а рядом чужая душа, которую твоя душа больше не признает. Наверное, это общее место, но что поделать, таково реальное положение вещей.

Марсьяль делает негодующее движение рукой:

– Конечно же, – говорит он, – так практически у всех, не правда ли?

Роже замечает тень, промелькнувшую во взгляде молодого человека. Он старается говорить нейтральным тоном:

– Полагаю, говоря так, ты имеешь в виду своего отца.

– И что из этого?

– Ничего. Просто ты страдаешь из-за расставания своих родителей.

Марсьяль не отвечает, впрочем, и вопроса-то нет. Он обхватывает колени руками, положив сверху подбородок, и смотрит сквозь слезы на маленький язычок пламени, надрывно догорающий в очаге. Роже выпрямляется.

– Я еще заварю чаю.

Роже встает, предоставляя юноше возможность выплакаться. Марсьяль это улавливает, но не желает давать волю своим чувствам. Он, в свою очередь, встает и подбрасывает в камин полено. Раздувает огонь. Пламя, потрескивая, набирает силу. Чем отличается история Роже от истории его отца? Роже не попался с поличным, только и всего! Выходит, жизнь – всего только череда предательств, совершаемых тайком? Разве не существует запрета на предательство? Или главное – просто не быть уличенным? Как далек этот мир от иллюзий и благородных намерений, в соответствии с которыми хотелось бы жить Марсьялю.

Роже возвращается с дымящимся чайником. Он садится, обращает внимание на появление нового полена.

– Ты в порядке?

– Да, просто я задумываюсь,

кем мне стать в будущем.

– И кем же?

– Колеблюсь, никак не выберу между евнухом и монахом-траппистом. То ли кастрация, то ли уединение.

– Ответ напрашивается сам собой! Для достижения успеха, начни с одного, и неизбежно придешь к другому. Так что попробуй стать обоими сразу!

Они смеются, глядя друг на друга. Роже наливает чай в пиалы и рассказывает забавную историю про одного кюре, которого собратья лишили духовного сана, и он стал психоаналитиком. Отныне он на всю жизнь обречен выслушивать исповеди про сексуальные страдания своих пациентов.

– Скажи-ка мне, Роже…

– Да, мой юный друг.

– Если бы эта… «американская подруга» оказалась мужчиной. Вы бы тоже оказались в постели?

– Нет. Так сложилось, что я не гомосексуалист. Интересно, что ты задаешь мне подобный вопрос.

– Почему?

– Представь, Элен часто спрашивала меня о том же. «А если бы Герберт снял трубку в тот день?» «А если бы пришла не я, а он?»

– Не кажется ли тебе, что, в конечном счете, она предпочитала твою дружбу твоей… любви?

– Она никогда ясно этого не формулировала, хотя, похоже, стремилась к этому. Тем не менее, мы с ней преодолевали тысячи километров, чтобы непременно очутиться вдвоем под одеялом. Тогда это казалось мне совершенно естественным, никогда я не проделывал такого пути для того, чтобы встретиться с приятелем. По-моему, это явное доказательство того, что связывало нас нечто большее, чем просто дружба.

– Уверен, она не согласилась бы с таким выводом.

– Как трогательно! Я-то знаю, насколько вывод этот всякий раз подтверждался неоспоримыми фактами.

– В итоге, ты по отношению к Розе, она – к Герберту и даже оба вы по отношению друг к другу – все вы жили среди лжи.

– Очередная формулировка из романа в фотографиях. Жили мы не во лжи, а скорее, в невысказанности.

– И на этот раз ты сглаживаешь углы, ссылаясь на оттенки!

– Неправда. Просто нельзя подводить итог сложных ситуаций, где перемешано множество чувств и впечатлений, с помощью единой жесткой формулировки.

Марсьяль сносит удар. Потом с горечью отвечает:

– Тем не менее, если бы вместо Элен пришел Герберт, никакого обмана бы не произошло!

– Да, но если бы не она, я не стал бы тем, чьим советом и мнением ты сегодня интересуешься. Каждый раз, когда в моей жизни лил дождь, я думал о ней. Когда мы спорили с Розой, когда одна за другой чахли мои иллюзии, когда танки вошли в Будапешт, когда мой сын хлопнул дверью перед моим носом, когда после каждого нового романа критика вечно писала одно и то же…

Теперь в половодье чувств погружается Роже. Он закрывает глаза, затаив дыхание. Потом возвращается к разговору:

– Мне кажется, я знаю, отчего ты такой бескомпромиссный.

– Отчего же?

– Оттого, что ты никогда не знал любви в объятиях женщины. Оттого, что ты девственник. Я ошибаюсь?

– Нет.

Супружеская чета Жана Ноэля и Софи в затруднительном положении.

Прежде всего, с финансовой точки зрения: после двух лет его безработицы приходится считать каждый сантим. Но и остальное не лучше. Из-за вынужденной бездеятельности Жан Ноэль сделался сварливым, ворчливым и раздражительным. Одним словом, невыносимым. Он изводит Софи постоянными придирками, любая покупка, даже самая необходимая, служит поводом для ссоры. Хотя именно на зарплату Софи, пусть и невысокую, они с двумя детьми живут в трехкомнатной квартире на улице Палестины. Каждое утро Жан Ноэль провожает детей в школу, на улицу Журден, и каждый вечер забирает их оттуда. Для малышей бездеятельность отца превратилась в норму. С тех самых пор, как они вступили в возраст, когда дети начинают воспринимать общественную жизнь, они никогда не знали отца другим и никогда не видели, чтобы он работал. Жан Ноэль все понимает, и это его гнетет.