Диалоги пениса
Шрифт:
Немного подправив стиль, солдат второго года призыва Жан Кантен кладет карандаш на длинный фермерский стол. Неторопливо и тщательно складывает исписанные своим прилежным учительским почерком два листка бумаги и засовывает их в конверт, чудом оказавшийся здесь, на колпаке над камином. Смачивая языком тонкий слой засохшего клея, он на какой-то миг ощущает запах далекого школьного класса. «Попробую отдать письмо кому-нибудь из Красного Креста… Если меня не убьют. Интересно, отсылает ли кто-нибудь по почте письма, найденные на солдатских трупах?…»
– Эй! Жан Кантен! Твоя очередь… Я уже иссяк!
– Держись. Я иду!
Это Бертран,
– Я пробил ее сам, можешь продолжить. Ты на меня не в обиде?
– Нет, нет…
В разоренной комнате лежит голая женщина, привязанная к спинкам неустойчивой кровати. Из-за нанесенных ей ударов кожа на животе и на груди стала фиолетовой. От царящего в комнате холода губы ее посинели. Дыхание прерывистое. Половые органы у нее в крови. Виднеется кровь и на стволе винтовки, с которой шел в атаку Бертран – заместитель главного бухгалтера на гражданской службе – там, у себя в стране… Женщина находит силы, чтобы отвернуться от солдата, который только что вошел.
Марсьяль и Роже. Опус 6
Освободив низкий стол от тарелок, Роже кладет на него квадратную доску для го и пытается объяснить Марсьялю основы этой игры. Но молодому человеку трудно сосредоточиться на черных и белых камешках и соответствующих им территориях.
– Кое-что мне все же непонятно.
– Думаю, речь идет не об игре…
– Действительно, не об этом. Ты недавно говорил, что человек – не единое целое. И тут же добавляешь, что благодаря дзэн-буддийской практике ты стремишься выйти за пределы пяти центров, о которых упоминал Гурджиев. Но зачем – разве не ради достижения единства? И единства чего? Своего эго? Здесь нет противоречия?
– Нет. Во время практики дзадзэн, я…
– И что в точности означает «практика дзадзэн»?
– О! Это просто техника сосредоточения мыслей и дыхания, осуществляемая в позе, которую йоги называют «лотос». Практика эта отработана Шойо Дайши, японским монахом, жившим в XIII веке. Он создатель школы дзэн Сото. С тех пор техника эта получила широкое распространение. Она позволяет достичь интересующего тебя состояния. Назовем его «Пробуждение». По-японски сатори. Я ответил на твой вопрос?
– И да… и нет! Я знаю теперь, что делается технически, но… Я не знаю, как делать и что искать.
– По-прежнему торопимся, да? Подчинить себе пять центров, означает глубже познать и лучше прочувствовать собственное эго. Однако высшая цель – выйти за его пределы. Чем более устраняется эго, тем праведнее становятся наши поступки и яснее – наши мысли. Эго, конечно же, защищается и, естественно, противостоит пробуждению, готовому его устранить.
Марсьяль машинально играет с камушками, стараясь усвоить эту мысль. Взгляд его падает на единственный в этой комнате предмет мебели и на стоящий на нем портрет.
– Это Элен?
– Да. Злые языки уверяют, будто Энди Уорхол не умел рисовать. Неправда, и вот тому доказательство!
– Это работа Уорхола?
– Тогда
снимался один из его фильмов. Кажется, фильм Сон. В Нью-Йорке, то ли в 1962, то ли в 1963 году, не помню. Оба мы были участниками «Механики искусства», проходившей в Университете. Элен, конечно, тоже там была. Он пригласил нас на прием, устроенный им по поводу первого просмотра его фильма.– А где же подпись?
– Я попросил, чтобы он не подписывал.
– Почему? Сейчас такой рисунок стоил бы кучу денег!
– Именно из этих соображений. Мне хотелось хранить не рисунок Уорхола, а портрет Элен. Предпочитаю счастье удовольствию.
– Какое между ними различие?
– Прежде всего, продолжительность. Удовольствие – это краткий миг. Мое эго испытало бы удовольствие от владения рисунком Уорхола. Счастье длится дольше. Счастье – это видеть Элен каждый день. И к тому же активизируются различные центры. Удовольствие первично, оно приводит в действие двигательный и сексуальный центры. Счастье сложно и многогранно, оно воздействует на эмоциональный и интеллектуальный центры.
– Сдается мне, в гостиничных номерах ты активизировал и двигательный, и сексуальный свои центры, я не прав? Ты ведь с ней спал, а не практиковал дзадзэн!
– Верно. Для нас это был дополнительный способ соединения. После наших занятий любовью все проведенные вместе дни казались яркими, будто раскрашенными некой божественной кистью. В тот период в Нью-Йорке, когда был сделан этот портрет, я бродил по улицам Бруклина, освещенным и красочным. А в реальности они считаются одними из самых грязных и тусклых улиц мира. Все люди, встречавшиеся мне по дороге, казались самыми близкими моими знакомыми! Во вселенной из кирпича и бетона мне виделись лишь деревья и цветы, а малейшее переживание трогало меня до слез. Я ощущал себя частью огромного замысла, бывшего запредельнее меня, запредельнее всех нас. Это был совершенный замысел совершенного существа!
– Бога?
– Что-то в этом роде, да…
– Того самого Бога, который сказал: «Не прелюбодействуй» ?
– Ах, ты о мстительном Боге Моисея! «Не желай жены ближнего твоего» , ни дома его, ни осла его, и так далее. Вот видишь, в отдельных местах Библии женщины включены в некий каталог… Но он же и Бог Евангелия, прощающий людям их грехи.
Смутная улыбка мелькает на губах Роже, перед его глазами проплывают воспоминания.
– Элен была католичка. И носила золотой крестик, свисавший между ее грудей. Мы занимались любовью, ей нравилось садиться на меня сверху и самой направлять волны наслаждения, целуя меня, она нагибалась, ее крестик падал мне в рот. И мы играли с ним языком. Если Бог существует, он не должен осуждать наши игры. В них нет никакой похоти, одна всепоглощающая любовь между двумя существами, распространяющая свои лучи на остальной мир.
– Но физическая любовь бывает такой грязной! И вообще, все эти… Сперма, и прочее…
– Сперма не грязная! Ничто не грязно само по себе! Вещи существуют как данность. А остальное – не более, чем создание твоего интеллекта. Знаешь, тогда я даже принял решение – никогда не изливать семя и никогда не доводить свое наслаждение до конца. В тот момент этим способом я давал Элен понять, сколь она драгоценна для меня. И это доводило ее до безумия. И, быть может, самому мне казалось, что этим я как бы меньше изменяю Розе?…