Девушки выбирают героев
Шрифт:
– Я говорю, что уже поздно и никакой транспорт не ходит.
Людмила, принявшая его брезгливую гримасу на свой счет, натянула свитер, как полагается, и сухо сказала:
– Ерунда. Вызову такси.
Ермоленко смотрел, как одевается первая и, как он долгое время считал, главная женщина его жизни. Она его не стеснялась. Повернувшись спиной, нагибалась, вдевая ноги в трусики, а потом в колготки. Впервые банальный и естественный процесс одевания показался ему гнусным. Чуть ли не рвотные спазмы вызвали у него ягодицы Людмилы, обтянутые толстыми темно-коричневыми зимними колготками, живо напомнившие слегка смявшиеся от соприкосновения друг с другом буханки круглого ржаного хлеба. Упав лицом в подушку, чтобы не видеть на колготках еще и мерзких катышков от долгой носки, и хвост плохо заправленной голубой сорочки, он не поворачивал
…Как же он был влюблен в нее в детстве! На Вокзальной, а также Октябрьской и улице Труда Люда Никольская была самой красивой девочкой. Маленький розовый шрамик на ее щеке волновал всех мальчишек без исключения, словно специально наведенные «мушки» дам полусвета, о которых все они тогда взахлеб читали у Золя и Мопассана. Саша и сам был ничего себе парнем. Не последним на их улице. Конкуренцию ему, пожалуй, мог составить только Леня Долинский, который танцевал в каком-то профессиональном ансамбле. Леня был стройным и высоким. Вернее, не просто высоким, а удлиненно печальным, как Пьеро, и до странности будто бы бескостно гибким. Составить-то конкуренцию Долинский мог, но не составил, потому что был неуловим, как и всякий представитель богемы: в общей сложности Леонид бывал больше полугода в разъездах по стране вместе со своим ансамблем.
Люда была старше Саши на один год. Это портило все дело и одновременно придавало их отношениям особую щемящую пикантность. Девушке никогда не зазорно целоваться со старшеклассниками и даже, наоборот, престижно. А вот заводить любовные шашни с тем, кто младше по возрасту, – весьма и весьма не комильфо. Понятно, что в предложенных обстоятельствах Люда вынуждена была вести себя с Сашей несколько высокомерно. Но когда никто не видел, они целовались так страстно, что кружилась голова, и они запросто могли вывалиться прямо на площадку автобусного кольца из окна башенки на крыше дома, где в обнимку просиживали часами.
Саша чуть по-девчоночьи не разрыдался, когда узнал, что их дом расселяют. Его семья должна была переехать на новую улицу Машиностроителей в родном Колпине, а Люда с родителями почему-то уезжала в Ленинград. Страстно целуя его в башенке на крыше, она обещала, что обязательно будет приезжать к нему на улицу с таким необычно длинным для их городка названием. Саша написал на разрезанной впоследствии открытке, что будет ждать ее всегда. Люда не приехала ни разу. А потом Сашины родители тоже обменяли свою новую квартиру на ленинградскую. Хотя город был огромным, Ермоленко не терял надежды встретиться с Людой, и однажды они действительно столкнулись в спортивно-концертном комплексе «Юбилейный».
Ермоленко увидел ее в гардеробе. Люда стала еще прекрасней, чем была. На плече уже не лежала немодная в новые времена коса тургеневской девушки. Вокруг Людиной головы теперь стояло облако удивительных пушистых волос с лиловатым оттенком, достойным сказочной куклы Мальвины. Где наивному учащемуся выпускного класса Ермоленко было догадаться, что первокурсница педагогического института имени Герцена Людмила Никольская подкрашивает свои волосы вошедшим в большую моду оттеночным шампунем «Ирида»!
Люда встрече обрадовалась. То, что Саша Ермоленко младше ее на год и по сути является еще школьником, новым знакомым можно и не говорить. Сами они ни за что об этом не догадаются, потому что Саша высок и элегантно красив, как киноактер, играющий исключительно молодых и талантливых ученых, бескомпромиссных следователей по особо важным делам и отважных полярников.
После неожиданной встречи в «Юбилейном» отношения Саши и Люды вошли в еще более волнующую стадию. Девушка пригласила его к себе в гости в большую старинную квартиру на улице Салтыкова-Щедрина. Семья Ермоленко нынче проживала в штампованной новостройке Веселого поселка, а потому, явившись к Люде, Саша будто опять перенесся во времена своего детства. Крашенные в бежевый тон толстые стены, белая лепнина фасада, ступеньки лестницы, отделанные шлифованным гранитом, отполированные ладонями жильцов перила цвета жженого сахара, высокие потолки – все было, как в их доме на Вокзальной улице в Колпине. И все-таки немножечко не так. Фронтон дома на Вокзальной был украшен колосьями и серпами, а лепнина под крышей
дома, где жили Никольские, являла собой вязь из каких-то мифических существ: полурыб-полульвов, соединенных между собой извивающимися плетями плюща.А в Людиной комнате был эркер. От остального помещения его отделяли густые тюлевые занавески, и он, таким образом, представлял собой как бы еще одну маленькую застекленную комнатку. В нем помещался небольшой диванчик, по бокам которого в больших горшках стояли два густо разросшихся растения с крупными и глянцевыми резными листьями. На этом диванчике как раз под сенью резных листьев Саша Ермоленко и потерял свою девственность.
Про Люду этого сказать было уже нельзя. Застекленный эркер-будуар с диванчиком и вечнозелеными растениями, эротично подсвеченный настольной лампой, стоящей на полу, будто специально был предназначен для свиданий и любовных игр. Шестнадцатилетняя Люда это поняла сразу, как только вошла в свою новую комнату. Первое, что она сделала, явившись в новую школу, это на скорую руку определила в классе объект, который можно в ближайшее же время опробовать в эркере. В своей неотразимости она не сомневалась и была права.
Объект, а именно Юра Афанасьев, голубоглазый розовокожий блондин и первый парень на «этой деревне», ловко завлеченный в эркер, сразу понял, что от него требуется. Он старательно сделал все от него зависящее, но Люде это не понравилось. Афанасьев был с позором изгнан из будуара и из Людиных планов. Честно говоря, подобных планов она больше не хотела и строить. Книжки про любовь все врали. Ей было больно, скользко и противно, а голый Афанасьев являл собой такое отвратительное зрелище, что некоторое время девушка мысленно раздевала любого понравившегося парня. Ей тут же виделся очередной вариант бедного розового Юры, и она, так же мысленно, плевалась. Настольная лампа была возвращена на свое законное место, а тюлевые занавески эркера безжалостно раздернуты в стороны, будто хозяйка комнаты собиралась вот-вот начать мыть окна.
Для Саши Ермоленко лампа была опять перенесена в эркер и искусно спрятана между диванчиком и одним из цветочных горшков. Густой тюль снова отгородил будуарчик от комнаты. Неудача с Афанасьевым быстро изгладилась из Людиной памяти, потому что с Сашей ей было хорошо. Так хорошо, что она жарко шептала ему «люблю», «только тебя одного», «с самого детства» и «буду любить всю жизнь». Саша отвечал ей теми же словами с небольшим, но существенным дополнением: «Мы обязательно поженимся».
То время вспоминалось Ермоленко как нечто ирреальное, возможно, приснившееся или, наоборот, придуманное бессонными ночами. Они с Людой будто парили над городом в своем застекленном корабле-эркере. Сумасшедшая страсть и феерическое удовлетворение друг другом воспринимались как невероятный подарок им, избранным и особо отмеченным судьбой. Удачно найденное Людой освещение снизу превращало эркер в волшебный фонарь с шевелящимися тенями крупных листьев, похожих на чьи-то ладони, закрывавшие юных любовников от остального мира.
Закончилось все весьма тривиально. Уже искушенная в тайнах плотских наслаждений Люда увлеклась своим однокурсником Эдиком Манташяном, обрусевшим армянином. Эдик был представителем уже третьего поколения ленинградских Манташянов. Люде в нем нравилось все. Во-первых, то, что он не Саша, не Витя, не Сережа, а Эдик. Во-вторых, то, что его фамилия вопреки всем правилам русской орфографии пишется через «я» после «ш». В-третьих, он был жгучим брюнетом, в отличие от жалкого блондина Афанасьева и очень светлого шатена Ермоленко.
Если бы Люда Никольская училась не на филологическом факультете педагогического института, где парней можно пересчитать по пальцам, а на физмате политехнического, то, возможно, горбоносый Эдик даже показался бы ей смешным. Но среди единичных худосочных, прыщавых и близоруких филологов их учебного заведения Манташян ярко выделялся своей колоритной внешностью.
Не в пример Юре и Саше, Эдик не желал заниматься любовью на маленьком скрипучем диванчике за тюлевыми занавесочками. Возможно, ему с его горячим восточным темпераментом, даже в третьем поколении, так до конца и не охлажденном ленинградской промозглостью, там было тесно, а может, он тайно страдал клаустрофобией, но волшебный фонарь эркера его не привлекал. Подстраиваясь под Эдика, Люда быстро похоронила в душе все сентиментальное и романтическое и всегда была готова к торопливым отправлениям любви в любых походно-полевых условиях.