Дети с улицы Мапу
Шрифт:
– Раздевайтесь, потру вам спины, у вас-то, верно, сил нет. Все мы только люди, и никто не знает своей судьбы. Сегодня вы нуждаетесь во мне. Завтра, может быть, я буду просить у вас помощи.
– Будем надеяться, что вам не понадобится моя помощь, но я молю Бога, чтобы смогла отблагодарить вас за вашу доброту, - ответила, госпожа Вайс.
В ПОГРЕБЕ
Их разбудил треск выстрелов. Вокруг предрассветная темень. Несколько залпов один за другим раскололи тишину раннего утра. Первой проснулась госпожа Вайс. Сердце ее сжалось от предчувствия беды.
– Вставай, дочка, вставай, стреляют!
Дрожащими руками они свернули постель и засунули ее глубоко в солому. Потом зарылись в сено в самом темном углу и лежат молча, прижавшись друг к другу и настороженно вглядываясь в темноту.
Градом сыплются ружейные выстрелы и пулеметные очереди. Ясно, стреляют в гетто.
Шуля сразу вспоминает своего лучшего друга Шмулика и начинает плакать. Ее мучит совесть за то, что сама она спаслась, а его оставила в беде. Лежа в сене, девочка часами строила планы, как выручить его.
– Тише, Шуля, тише, - уговаривает ее госпожа Вайс.
Но Шуля не в силах сдержаться.
– Шмулик, Шмулик, - тихо всхлипывает она.
Стрельба все усиливается... Временами кажется, что стреляют над самой головой... Прошло несколько часов. Потом стрельба стала стихать, раздавались лишь отдельные выстрелы, наконец, смолкли и они.
Никто к ним не пришел, даже Маре не пришла подоить корову. Не принесли поесть. Они даже не знают, который час, не знают, сколько времени длилась пальба.
Мать и дочь лежат, зарывшись в сено, напряженно прислушиваясь к звукам снаружи и боясь глянуть в щель в стене.
Во дворе послышался громкий лай собаки и тяжелые шаги сапог, приближающиеся к сараю.
– Молчать, Вилкас, молчать!
– незнакомый мужской голос пытается утихомирить собаку.
– В сарае у меня только корова, - отчетливо доносится голос Паулаускаса, - одна корова.
Им кажется, что хозяин намеренно говорит так громко.
– Открой, посмотрим, - опять слышен чужой голос.
"С собаками ищут, - мелькает у обеих мысль, - пропали!".
Дверь сарая со скрипом отворяется. Шуля с матерью, зарывшись поглубже в сено, затаили дыхание. Но дверь сейчас же закрылась, шаги быстро удаляются...
Ночью появился Паулаускас и принес ужин. Молча посмотрел на них, предложил поесть и опять замолчал.
Госпожа Вайс едва притронулась к еде.
– Скажите, что случилось?
– И говорить не стоит... Убивают, кровососы.., - плюнул в сердцах хозяин.
– Придется построить вам тайник. В сене больше нельзя оставаться. Ищут.
Весь день они слышали стук молотка. Как-то ночью хозяин разбудил их и повел за собой. Они пересекли двор и через заднюю дверь вошли в дом. В комнате было тепло, пахло свежеиспеченными оладьями. Паулаускас пригласил их к столу. Уже много недель они не сидели, как люди. Вошла Маре, тихо поздоровалась, накрыла на стол и снова вышла.
– Сторожит, чтобы нежданный гость какой не явился, - объяснил Паулаускас..- На прошлой неделе по соседству убили всю семью:
нашли у них еврея.Лишь теперь они почувствовали с невыносимой ясностью, какому риску они подвергают своих спасителей. В каждом движении хозяина при малейшем скрипе двери, при ударе вилки о тарелку сквозил страх.
Госпожа Вайс поднялась с места:
– Лучше нам уйти.
– Куда?
Паулаускас подошел к шкафу, дернул дверцу, наклонился и вытащил доску. В полу под шкафом открылась дыра. Взял лучину, зажег ее и посветил перед женщинами. Дыра вела в яму. Хозяин спустился первым, Шуля с матерью последовали за ним. В яме стоял запах сырости и гнилой картошки. При свете горящей лучины Шуля рассмотрела, что они находятся в пустом погребе. Как видно, его только недавно освободили. В одном углу сбитая из досок кровать, на ней соломенный матрац.
– Квартира, конечно, не роскошная, - сказал Паулаускас, - зато будете рядом с комнатой в сможете, когда все спокойно, подняться наверх погреться. Может, тем временем придут вести получше.
Той ночью они спали сном праведников. В погребе они чувствовали себя в большей безопасности. Но спустя некоторое время Шуля стала все сильней кашлять. Девочка часто жаловалась на головную боль. Опытный глаз матери отмечал необычную бледность девочки, болезненный блеск ее глаз, и страх за Шулю охватил мать.
С тех пор, как Шуля заметила на себе тревожный взгляд матери, она старалась подавить уныние и выглядеть веселой. Вынужденное безделье мучило обеих, особенно девочку. Госпожа Вайс часто погружалась в сон, а Шуля не спала и по ночам. Она лежала рядом с матерью, глядя в темноту и прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Иногда она вспоминала книги, которые читала когда-то, про злых королей и баронов, издевавшихся над своими подданными и хоронивших их заживо.
– Мы тоже похоронены заживо. По доброй воле спустились в эту мрачную могилу. Странно: человек сам живым спускается в могилу, чтобы спасти свою жизнь.
Здоровье Шули резко ухудшилось. Пропал аппетит. На лбу часто выступает холодный пот. Усилились приступы кашля; она старается по" давить его каждый раз, как слышит наверху шаги.
У госпожи Вайс возник дерзкий план: может быть, им удастся выдать себя за неевреек там, где их не знают? Внешность у них, у нее и дочери, не типично еврейская. А Шуля и говорит, как прирожденная литовка. Она попросит Паулаускаса, чтобы он нашел ей работу в каком-нибудь городе подальше. Может, в Жемайтии?..
Выбрав минутку, она рассказала ему о своем плане. Если нет возможности найти работу по специальности, она готова работать по хозяйству. Она ничего не просит, только пищу и кров.
Паулаускас посмотрел на нее своими добрыми глазами:
– Какая вы наивная, госпожа Вайс. Кто вас возьмет без документов?
Она знает, что документы можно подделать. Слышала об этом в гетто. Там подделывали всякие документы: рабочие карточки, продуктовые, удостоверения. Пусть Паулаускас достанет ей паспорт нееврейки.