Дети Морайбе
Шрифт:
Интересно, вспомнят ли через тысячу лет о том, что росло когда-то дерево бо? Будут ли знать праправнуки Нивата и Сурата и о других видах смоковницы, которых тоже больше нет? Поверят ли, что, кроме одного сорта тика и банановой пальмы, выведенной генхакерами «Пур-калорий», существовали тысячи других деревьев?
«Поймут ли, что нам не хватило ума и быстроты реакции спасти все, а потому приходилось выбирать?»
По улицам Бангкока ходят священники-грэммиты, проповедуют библию и рассказывают истории о спасении: о том, как бодхисатва Ной собрал на огромном бамбуковом плоту осколки гибнущего
Силуэт бо теряет очертания. Джайди смотрит на застывшего в медитации Будду сквозь слезы. Кто мог вообразить, что компании-калорийщики уничтожат все фиговые деревья, а с ними погибнет и бо? Единственное, что свято фарангам, – деньги. Он смахивает влагу с лица. Неразумно думать, будто может быть что-то вечное. Как знать – вдруг буддизм тоже когда-нибудь исчезнет?
Джайди встает, подбирает белые одежды и делает ваи в сторону обветшалого образа Будды, который сидит под исчезающим бо.
Снаружи ярко светит луна. Редкие метановые фонари едва выхватывают из темноты дорожку, ведущую под переделанными генетиками тиковыми деревьями к монастырским воротам. Глупо пытаться ухватить то, что нельзя вернуть. Все когда-то умирает. Чайю он уже потерял. Это и есть перемены.
Ворота никто не охраняет. Все уверены, что бывший капитан будет покорно стенать и молить, хвататься за любую надежду вернуть жену, что позволит себя сломить. Джайди даже не уверен, есть ли кому-то дело до его судьбы. Он свою службу сослужил – подвел генерала Прачу под удар, заставил все министерство природы потерять лицо; есть Джайди, нет ли его – какая теперь разница?
Он шагает по полупустым ночным улицам Города божественных воплощений на юг, к реке, к Большому дворцу, навстречу огням, к дамбе, которая бережет Бангкок от наводнения, этого проклятия фарангов.
Впереди мерцают скаты храма Священного столпа, образы Будды проступают в отблесках горящих ароматических свечей. Здесь Рама XII провозгласил, что Крунг-Тхеп не будет покинут, не падет перед фарангами и их приспешниками, подобно Аютии, которая сдалась бирманцам столетия назад.
Под пение девятисот девяноста девяти монахов в шафрановых одеяниях король объявил, что город будет спасен, а защищать его отныне станет министерство природы – возведет могучие дамбы и водохранилища, которые уберегут людей от потопов в сезон муссонов и от штормовых волн. Крунг-Тхеп выстоит.
Джайди шагает и слушает монахов, чьи монотонные, никогда не умолкающие молитвы призывают мир духов на помощь Бангкоку. Было время, и он по дороге на работу падал ниц на холодный мрамор перед главным столпом, просил поддержки у короля, духов и всех неведомых сил, что населяли город. Столп, как волшебный талисман, вселял в него веру.
А теперь он идет мимо, даже не поворачивая к храму головы.
Все преходяще.
Джайди шагает дальше, к людным кварталам вдоль клонга Чароен. Тихо плещут волны. В этот поздний час уже никто не мутит темную воду шестом.
Впереди на одной из
затянутых сеткой веранд мерцает свеча. Он подкрадывается ближе.– Канья!
Его бывший лейтенант смотрит изумленно, тут же прячет эмоции, но Джайди успевает заметить потрясение: она видит обритого, безбрового, уже забытого человека, который улыбается, как сумасшедший, стоя перед ее домом. Капитан, которому даже весело от мысли о том, какое зрелище он собой представляет, снимает сандалии, привидением поднимается по ступеням, открывает сетчатую дверь и входит внутрь.
– Думала, вас уже услали в леса.
Джайди подбирает полы одежды, садится рядом и устремляет взгляд на зловонные воды клонга. В жидком лунном серебре блестит отражение мангового дерева.
– Монастырь, который согласился бы замарать себя присутствием такого, как я, еще надо поискать. Даже Пхра Критипонг не спешит брать врага министерства торговли.
– Сейчас только и разговоров что о растущей власти Торговли, – хмуро замечает Канья. – Аккарат вон уже в открытую говорит о ввозе пружинщиков.
– Вот так да… Фаранги – понятно, но Аккарат…
– При всем моем уважении к королеве, пружинщики бунты не устраивают. – Она вонзает палец в мангостан и снимает багровую, но в темноте будто черную, жесткую шкурку. – Торапи примерят лапу к следу отца.
– Все меняется, – пожимает плечами Джайди.
– Как вообще можно противостоять силе денег? Это же их главное оружие. Когда люди видят, как к их берегам подступает океан богатства, они тут же забывают своих начальников и обязательства. Мы не с подступающей водой воюем, а с деньгами.
– Деньги – привлекательная штука.
Она хмурит брови:
– Только не для вас. Вы и без кути всегда жили как монах.
– Может, поэтому из меня плохой послушник.
– Кстати, вам разве не надо сейчас быть в кути?
– Не мой размах.
Канья смотрит на него настороженно:
– То есть вас не отдадут в монахи?
– Какой из меня монах? Я боец. Сидеть в келье и медитировать толку нет, хотя я сам чуть в это не поверил. После того как украли Чайю, все в голове перемешалось.
– Ее обязательно вернут.
Джайди грустно смотрит на свою бывшую подопечную, удивляясь ее внезапной надежде и уверенности. Почему она, человек, который почти никогда не улыбается и всюду видит печаль, искренне считает, что именно теперь – вот редчайший случай – все будет хорошо?
– Не вернут.
– Вернут!
– Всегда думал, что ты пессимистка.
На ее лице отражается страдание.
– Как вы только не показали им, что сдались. Лицо потеряли окончательно. Должны отпустить!
– Не отпустят. Думаю, и дня не прошло, как ее убили. Я и верил-то до последнего только потому, что любил ее безумно.
– Убили? Откуда вам знать? Вдруг еще держат?
– Как ты верно заметила, лицо я потерял окончательно. Если бы они этого и добивались, уже отпустили бы ее. Значит, хотят чего-то другого. – Джайди задумчиво смотрит на водную гладь клонга. – Сделай мне одолжение.
– Что угодно.
– Дай мне пружинный пистолет.
– Кун… – У Каньи глаза лезут на лоб.
– Не бойся, верну. Со мной идти не надо. Мне бы только хорошее оружие.