Чтение онлайн

Воробьев поднялся на парту, посмотрел в зал, полный народа, радостно, широко улыбнулся и сказал:

— Товарищи боровичане! — гармонь тотчас же затихла, в зале наступила тишина. — Вот и у вас теперь советская власть, красное знамя с пятиконечной звездой развевается над селом… Теперь все, — он сделал широкое движение рукой, — ваше! Земля, луга, угодья… — Крестьяне, подталкивая друг друга, придвинулись к Воробьеву, сбрасывали шапки, чтоб лучше его слышать; забывали о своих цыгарках. Михайло, рассекая рукой воздух, рассказывал, как советские войска борются против кровопийц и изменников-петлюровцев. Он горячо призывал боровичан вступать в ряды красногвардейцев,

чтобы всем вместе разгромить врага, — во всех городах Украины восстали рабочие, во всех селах поднялись крестьяне, весь трудовой народ. В красные полки вливаются все новые и новые отряды красных повстанцев, борющихся за свободу украинского трудового народа. Не сегодня — завтра красные отряды захватят Бахмач, а там и до Киева недалеко. Красные войска выгонят засевшую в Киеве контрреволюционную петлюровскую свору предателей! Тогда вечно будет жить советская социалистическая республика!

— Да здравствует вождь пролетариата Владимир Ильич Ленин! Ура!

— У-р-ра-а! — дружно подхватил зал.

— Да здравствует Ленин! — громче всех кричал Кирей.

Воробьев взмахнул рукой, подзывая красногвардейцев. Бойцы подошли ближе. Боровичане впервые услышали пролетарский гимн борьбы за свободу всех народов.

К вечеру красногвардейцы выступили из Боровичей. Был получен приказ занять станцию Дочь под Бахмачом.

Павло, вооруженный винтовкой и тремя бомбами, забежал к Марьянке попрощаться. Девушка не сдержалась, на глаза навернулись слезы. Харитина поднесла передник к глазам и вышла из хаты. Павло протянул к Марьянке руки. Она припала к его груди.

— Марьянка, может, и не встретимся больше… Скажи, ты любишь меня?

В черных глазах — печаль, на длинных ресницах заблестели слезы. Девушка дрожащими руками порывисто обняла Павла за шею.

— Люблю, — прошептала она, и ее первый поцелуй был как благословение.

— Прощай, Марьянка!.. Я вернусь, когда на нашей земле не будет ни одного петлюровского «куреня»!

Павло выбежал из комнаты. В сенях его поджидала Харитина, взяла за руку и поцеловала, как сына, в лоб.

Павло догнал отряд красных добровольцев уже на околице. Марьянка стояла у перелаза. На ее щеках застыли слезы. Ее губы нежно шептали:

— Любимый… Любимый…

Где-то далеко от Боровичей гремели бои. Кончалась зима 1918 года.

Ветер с юга дышал весной. Чирикала птичка: «Кидай сани, бери воз».

Боровичане ходили по полю — меряли поля Соболевского и Писарчука, готовили плуги, посытнее кормили лошадей.

Федор Трофимович созвал гостей на заговены перед великим постом. В центре, под иконами, за большим дубовым столом сидел Лука Орищенко. На нем — добротная шерстяная жилетка, надетая поверх старомодной вышитой рубахи. При свете лампы лоснятся густо смазанные жиром и тщательно на пробор расчесанные волосы. Рядом с Лукой, заняв полскамьи, сидела его жена, а по обе стороны — сыновья: Иван, Евдоким и Сергей, черноволосые, с подстриженными бородками. И тут же, возле своих мужей сидели по-праздничному разодетые невестки. Напротив Луки в шелковом подряснике, пахнущем ладаном, с блестящим серебряным крестом на груди — поп Маркиан, а Маргела и Варивода —

на углах стола. Федор Трофимович расставлял бутылки с водкой, а Мария — еду, которую из кухни приносила батрачка. В сторонке на скамье молча сидели сыновья Писарчука — Иван и Никифор.

Расставив все на столе, Федор Трофимович налил рюмки и произнес торжественно, не скрывая радости:

— Бог даст — не последняя! — он подмигнул и опрокинул рюмку в рот. Гости быстренько выпили по одной, по другой, закусывали с жадностью, словно три дня не видели еды. Одни жадно облизывали пальцы, другие торопливо вытирали их о волосы. Жир блестел на грязных, никогда не чищенных ногтях, на подбородках.

После третьей рюмки в комнате стало веселее, а после четвертой — шумно.

— А вы чего же, сынки мои, смотрите? Пейте и гуляйте, у вас еще будет работа! — подошел Федор Трофимович к сыновьям. Его потные скулы заострились, волосы торчали во все стороны, лицо было в красных пятнах. Сыновья заметили сегодня в глазах отца внезапную перемену: глаза весело бегали в орбитах, хитровато подмигивали. Должно быть, отец привез сегодня из Мены какую-то новость и молчит о ней, а известие, видимо, интересное и для него приятное.

— Пейте, сынки мои, родной отец угощает! Теперь — выше голову, дети! Эх!.. — Федор Трофимович налил два стакана и поднес их сыновьям. Никифор выпил половину, закашлялся и потянулся за хлебом. Иван одним духом, молодецки опорожнил весь стакан.

— Даже не поморщился! — воскликнул отец. — Иван — надежда моя, дорогие гости! А Никифор… — Федор Трофимович помахал в воздухе рукой. — Иван идет по отцовской дорожке!.. — Гости поддакивали хозяину и продолжали есть. Иван пододвинулся к столу, закусил соленым огурцом и, поблескивая быстрыми глазами, спросил отца:

— Какая новость у вас, отец?

Федор Трофимович резко повернулся на стуле.

— А? Ты откуда знаешь?

— По глазам вашим вижу, — усмехнулся сын.

Писарчук вскочил на ноги, рванул к себе бутылку, налил гостям и сыну.

— Слышали?.. — воскликнул Федор Трофимович. — «По глазам вашим вижу…» И видит! Ей-богу, видит! У меня, дорогие гости, от такого сына сердце вот как радуется! Иван, подойди сюда! — Сын, пошатываясь, подошел к отцу. — Выпьем, сынок, за то, что ты угадал! — и Писарчук многозначительно поднял сухой, крепкий палец.

Они выпили по стакану, отец обнял и поцеловал сына.

— Молодец, ты не пропадешь, Иван!

— Хе-хе-хе, этот не пропадет… — тоненько смеялся Маргела.

Поп Маркиан провел ладонями по своей пышной белой гриве и протянул басом:

— Родители гордятся чадом своим… Сын должен любить родителей своих… — Маркиан помахал толстым пальцем перед глазами Ивана и обернулся к хозяину, — Не мучьте душу христианскую, Федор Трофимович, расскажите угаданную вашим чадом новость.

Писарчук присел к столу.

— У меня сердце пляшет в груди от этой новости. А я было пал духом, только думаю — нет, не будет так, как большевики хотят… Чтоб чужие государства да допустили такую беду на нашей земле!..

— Да говорите уже, Федор Трофимович, что вы жилы из нас тянете, — поднялся, облизываясь, Орищенко.

— Хе-хе-хе, дипломат, Федор Трофимович, дипломат! — дымил трубкой-носогрейкой Маргела.

— Скажу, скажу!… А скажу я, что большевистской власти конец! — и Писарчук ударил кулаком по столу. Перевернулись рюмки на скатерти, и водка струйками побежала на пол.

— Ой, правда?! — вскрикнула жена Орищенко.

— Слава господу богу и Николаю чудотворцу! — перекрестился поп Маркиан.