Державный
Шрифт:
— Про завтрашнюю панихиду не забудьте, — сказал Нил другому старцу, Нилу Полеву, происходившему из рода князей Смоленских и перебравшемуся в Сорский скит из обители Иосифа Волоцкого. Теперь его он оставлял вместо себя старшим.
— Как можно, отче! — слегка приобиделся тот. — Ни о чём не беспокойся, езжай себе с Богом, ангел-хранитель с тобою!
Кроме ангела-хранителя со старцем отправлялся в дорогу ещё один бывший монах Иосифова Волоцкого монастыря, а ныне сорский отшельник Дионисий. Как и Полев, он происходил из знатного рода — из князей Звенигородских. Славился необычайной памятью и неутомимым трудолюбием. Знал наизусть всё Пятикнижие, Псалтирь и Новый Завет, не говоря уже обо всех службах и требах.
Усевшись в сани, старец Нил в последний
Деревья, двинувшиеся и побежавшие справа и слева, едва заметно кивали своими огромными ветвями в тяжёлых рукавах снега, солнышко поблескивало сквозь небесную дымку, звенел лёгкий морозец, и в душе у старца детский голос пел херувимскую. Через час, проехав пятнадцать вёрст, добрались до Кирилловского монастыря, раскинувшегося на берегу Шексны. Старец Вассиан, насильно постриженный Иоанном пять лет назад за вольнодумство и в эти пять лет сделавшийся одним из лучших и любимейших учеников Нила Сорского, подготовил послание к великому князю и игумену Иосифу Волоцкому в ответ на Иосифово воззвание об осуждении еретиков. Вассиан был нездоров, лежал в своей келье. Нил исповедовал его и благословил одолеть хворь. Взяв пергамент, монах Дионисий зачитал вслух написанное Вассианом. В послании, сочинённом как бы от лица всех кирилловских старцев, продолжался спор с Иосифом о том, как бороться с врагами Христа, и доказывалось, что убить грешника рукой или молитвой — не одно и то же, как вещает Иосиф; что если не может Иосиф молитвой, подобно апостолу Павлу, испепелить еретика, то и не должен требовать насильственной смерти; что и Христос говорил о блуднице: «Кто сам без греха, пусть первый бросит в неё камень». Выслушав, Нил остался в душе недоволен посланием — всё это доселе уже звучало в прениях с Иосифом и Геннадием Новгородским, ныне опальным. Не хватало какого-то необычайно сильного довода против казней, какого именно — Нил и сам не знал, и потому он, скрепя сердце, похвалил Вассиана за хороший слог, взял послание и оставил келью больного монаха.
Братия Кирилло-Белозерской обители, куда более многочисленная, чем скитская, подошла под Нилово благословение, и, осенив всех крестом, старец, не мешкая более, отправился со своим спутником в дальнейший путь. От берегов Шексны Нил и Дионисий взяли направление на юго-восток, в сторону Вологды — раз уж покинули скит, нарушив устав, так нельзя было не посетить племянников государя Ивана, томящихся в темнице Спасо-Прилуцкого монастыря. К вечеру стало морозить, и Дионисий, одетый куда теплее, чем Нил, не преминул заметить, как это старец не мёрзнет.
— Поноси верижку столько, сколько я, не будешь изумляться, — ответил Нил с улыбкой. Одет он и впрямь был на удивление не по-зимнему, на голом теле — длинная верига, сплетённая из грубого конского волоса, поверх неё — ветхая серая риза из холстины, опоясанная пеньковой верёвкой, на голове — лёгкий куколь, отовсюду продуваемый. Но сколько бы ни крепчал мороз, он не страшен был Нилу, ибо старец давно уже научился усилием воли и молитвой распределять телесное тепло так, чтобы не мёрзнуть в холод и не страдать от жары. Конская власяница, которая в первые годы терзала его плоть, укрощая её и делая послушной, теперь казалась ему мягкой, и он уже подумывал о том, на что более язвящее заменить колючий конский волос.
— Коли мёрзнешь, читай псалмы Давидовы, — посоветовал старец своему спутнику.
Между первым и вторым изречением они успели проехать вёрст десять. Смеркалось, на небо уже выплыла луна. Когда в очередной раз въехали в лес, лошадь испуганно заржала, и Нил оповестил её:
— Господь с тобой, лошаночка.
Тотчас объяснилась
и причина лошадиного беспокойства — на обочине лесной дороги стоял огромный чёрный медведь. Когда сани поравнялись с ним, он вскочил на задние лапы и замотал головой, будто кто-то хлестал его по щекам. С тем и расстались. Лошадка некоторое время с перепугу не могла замедлиться и бежала резвой наметью, Дионисий однажды не успел уклониться от ветки, и его сильно хлестнуло по лицу. Когда совсем стемнело, выехали из лесу к небольшому селению, где попросились на ночлег.Поутру снова отправились в путь, так и не вняв мольбам хозяев дома, в котором ночевали, принять корзину с пирогами, варёными яйцами, печёным окороком и мочёными красноглазовскими яблочками. Те даже обиделись, но Нил не отступил от своего строгого правила принимать дары лишь в самых крайних случаях.
Ехали неторопливо весь день и лишь к вечеру добрались до Спасо-Прилуцкого монастыря, расположенного от Вологды в нескольких вёрстах. Только там в обществе старца Димитрия и игумена Мисаила повечеряли, после чего Нил попросил отвести его ночевать в темницу к детям Андрея Горяя.
Он очутился в довольно просторном полуподвале с махоньким оконцем под самым потолком. Горестные узники, сидящие на своих кроватях, попивая горячий взвар, от которого распространялся запах чернослива, встретили старца хмуро. Обоим было уже за тридцать, и почти половину жизни они провели в неволе, отчего выглядели старше своих лет. У Ивана Андреевича даже проблескивала в волосах и бороде седина, заметная и при тусклом свете огарка.
Нил всё же разговорил и расположил к себе государевых племянников, они стали жаловаться, что им мало разрешают гулять и что молодой государь Василий, кажется, намерен перевести их в самую Вологду под более строгий надзор и заковать в железо.
— Коли уж ты, отче, течёшь на Москву, попечалуйся о нас к государю Ивану Васильевичу, — попросил Дмитрий Андреевич. — Скажи ему, что мы не будем искать своего законного удела Углицкого.
— Не будете?
— Не будем, чтоб нам провалиться на этом месте!
Нил внимательно посмотрел сначала в глаза младшего, потом в глаза старшего. Иван Андреевич не выдержал проницательного взгляда старца, отвёл очи свои, сказал:
— Будем.
— Вот то-то, — вздохнул Нил. — А меня лгать заставляете. Смиритесь, молодцы, примите монашеский постриг и живите в Боге. Плохо вам тут живётся? Плохо. Но не потому, что мучают вас, а потому, что вы сами не смирились со своей участью. Вот вы в тепле, исправно одеты, обуты, кормят вас сколько пожелаете, гулять дают. А вы ропщете. А коли будете и впредь роптать, ещё хуже жизнь ваша станет. Сами-то монахи и одеты хуже вас, и едят не такое, и трудятся много, и в молитвах неустанно бодрствуют, а к тому же мечтают о пущем смирении, о постах и веригах. И потому — счастливы безмерно. Знаю, что более всего гнетёт вас. Думаете: «Почему нам не дал Господь господарить на Угличе и в имениях наших, любить жён и плодить детишек?» Так?
— Так, — кивнул Иван Андреевич. — Обидно и постыло.
— А вы подумайте по-иному, — сказал старец Нил Сорский. — Удел ваш — тело и душа ваши. Тело — земля, а душа — люди. Земле нужен труд, а людям — Бог. Тело, как землю, утруждайте, не давайте лениться и нежиться, чтобы бодрее было день ото дня. А душе, как людям, Божью заботу дарите. Пусть она, душа, главное достояние ваше, неразрывна с Господом Иисусом пребывает, беседует с Ним в молитвах, и Бог Господь рано или поздно посоветует душе, как ей быть счастливой и безмятежной.
Свечный огарок всё горел и горел, и давным-давно пора было ему угаснуть, а он всё светился, будто заворожённый. Братья Иван и Дмитрий тоже не засыпали, слушали старца Нила, а он говорил и говорил. Утешительная речь его как ручей живительный журчала, вливаясь в сердца узников. И знал он, что, когда уедет, снова начнут братья злобу в душах своих лелеять, снова начнут мечтать о свободе и мести. Но знал он также и то, что пройдёт время, и оживут в недрах сердец их его целительные речи, подвигнут к смирению и к иноческому подвигу.