Деревянное солнышко
Шрифт:
Женька скривил губы:
— Лучше бы подожгли Трофимову богадельню!
Его больно толкнули в бок.
— Тихо! — прошипел Миша Бабкин.
Женька оглянулся. Позади сутулился сам Трофим. Скомкав в кулаке кепку, Шевчук стоял горестно, будто на погосте, и глядел, как рушат его былое хозяйство.
Побегав плутоватыми глазками по битым кирпичам, по деревянной ноге Трофима, Женька бодро воскликнул:
— А, это вы! А мы тут уж! Все уж вынесли, видите?
Он показал на холостяцкий скарб, который парни Мишиного звена вытащили из Трофимовой избы, пока Женька любовался погромом.
— Грузить, что ли? — рискнул поднять голову Женька и наткнулся на взгляд Трофима.
Старый солдат и раньше не отличался кротким нравом, а теперь и вовсе смотрел сурово.
Самая вострая совхозная молодежь — какая молодежь — зелень! — стояла перед Трофимом. И ей, этой зелени, директор Ефим Борисович Громов доверил лучшее поле — пойменное, удобное, доходное. И технику дал мощную. В какие руки-то?
Павлуня, поеживаясь от ветра, прятал руки в карманы телогрейки. Нос его посинел. Ежился хлипкий Саныч, замерзший зяблик. Женька приплясывал, подняв плечи. Только Бабкин подставлял непогоде медное лицо. Ворот у него распахнут, шею не сломать.
Женька кивнул головой на раскиданные вещи:
— Таскать, что ли?
Трофим усмехнулся.
— Хозяева! — сказал он. — Ну, валяйте.
— Ага! — обрадовался Женька и, скинув телогреечку, принялся шуметь да командовать.
Парни, посмеиваясь над ним, стали наваливать на грузовик нехитрую мебель.
— Мальчишки! — крякнул Трофим. Он повернулся лицом туда, где трактор крушил в прах его милую Климовку, в которой он прожил семнадцать лет до войны, а после фронта и все остальные годы.
И колодец у магазина, и забор вокруг выгона — все это его дела, его заботы, не понять Бабкину, Женьке не оценить.
Трофима разбирала обида. Тут за его спиной раздался быстрый Женькин шепот:
— К ферме поехали! Сейчас грохнет!
Что-то и впрямь стукнуло, зазвенело. Трофим крутнулся на своей деревяшке. Аховые грузчики впопыхах стукнули хлипкое зеркало шкафа о крепкий борт грузовика и глядели теперь виновато.
— Кокнули, — пояснил ясное Женька, с улыбкой прибавя: — К счастью.
— Доколачивайте, чего там! — хмуро ответил управляющий.
Забыв про парней, он глядел, как завалилась горбатая, латаная ферма и трактор, седой от известки, принялся неторопливо растаскивать стропила.
— Триста лет, — бормотал Трофим, — триста... и никому не мешала...
Он вспомнил, как мирно стояла его Климовка на краю песчаного поля, в самой середке России. Покачивала себе тонкими шестами скворечников да поднимала над трубами на заре с десяток теплых розовых дымков.
«Выбирай любой этаж», — сказал вчера директор Трофиму. И тот сумрачно ответил: «Один для меня этаж остался — подземный!» Потом, слегка поостыв, попросил себе в бетонной коробке самую нижнюю квартиру, «чтобы траву было видно, а не ворон в небе».
Пока Трофим смотрел да вспоминал, грузчики взялись за его книжки. Он обернулся:
— Полегче уж.
Парней не учить: они-то знали, как трясется Трофим над книжками, поэтому уложили их ровно, на чистый брезент, а сверху прикрыли пленкой — на случай ливня. Потом еще раз обошли комнаты — не
забыто ли что. Пустой дом гулко отзывался на шаги и голоса. По темным обоям на месте снятых фотографий светились ровные прямоугольники.— Тоска! — сказал Женька и выскочил во двор.
Заглянув на минуту в сарай, он скоро выбежал оттуда с какой-то корзиной, которую наспех накрывал тряпицей и обвязывал обрывком веревки. Вид у Женьки был лукавый. Не доверив корзинку никому, вскарабкался в кузов и тут же зашумел сверху:
— Готово, Трофим Иваныч!
Парни шикнули на него и хотели было терпеливо дожидаться хозяина, но тот махнул кепкой. Машина поехала, Трофим остался. К его домику подползал бульдозер, выставив тяжелый нож...
Когда упало последнее бревно и Климовка перестала быть, он надел кепку и похромал к ласковой лошадке Варваре, которая тихо ждала его под облетевшей березой. Долго усаживался, наконец, выставив деревяшку, поехал.
— Ну и куда же? — бормотал он. — На пенсию?
Лошадка весело помахивала хвостом...
Пятиэтажный дом гудел и стонал. В нем было больше грома, чем в Климовке, и Женька встрепенулся. Муравьями лезли новоселы, трещала мебель, сердились жены, а взбудораженные дети бегали по лестницам, высовывались из окон, кричали с балконов. Такая кутерьма Женьке по сердцу.
— Вперед! — скомандовал он, выпрыгивая из кузова со своей корзиной и бросаясь в квартиру. Он побегал по комнате, повертел на кухне все краны, попил из горсти водицы, заглянул в туалет, потом стал давать указания, куда ставить мебель.
Когда приехал хозяин, его пожитки были свалены посреди комнаты, а грузчики отдыхали на полу. Яростней всех утирался и громче других сопел Лешачихин сын.
— Квартирка — во! — поднял он большой палец, вскакивая навстречу Трофиму.
Тот стоял и оглядывался. Неизвестно, за какой стенкой и непонятно, на каком этаже, с визгом высверливала уши электродрель, и весь дом отзывался звенящей дробью.
Женька вертел головой, слушал с удовольствием.
— Давайте я буду вам дырки долбить!
— Потом, — рассеянно ответил новосел. — Спасибо.
Бабкин задержался на пороге:
— Если что — мы поможем.
И вот уже под окном зазвенел беззаботный Женькин голос, ему вторил Саныч. Пошли вольные разговоры, в которых не нашлось места для Трофима: молодежь забыла про него, едва выскочила из подъезда.
Трофим остался один среди гуда и топота. Он увидел корзину в углу и с недоумением приподнял тряпку. На свет вылезла его кошка.
— Совсем забыл про тебя, — виновато сказал он, поглаживая кошку у себя на груди.
Потом пустил ее на пол, и она, подрагивая хребтом, пошла обнюхивать старую мебель и новые бетонные углы. Дрель, затихшая было, взвизгнула опять — кошка опрометью кинулась к хозяину, прижалась к его живой ноге.
— Видишь, дом какой звонкий, — пробормотал Трофим, поднимая глаза к потолку. — Помереть не дадут.
И Трофиму вдруг очень поверилось, что он еще пригодится Бабкину, Павлуне и всем другим из молодежного звена. Он вспомнил лукавое лицо Женьки, непроницаемого Бабкина, его тощую тень — Павлуню. «Хорошие ребята, только без опыта». А опыт у него да у Громова — стариков в совхозе мало.