Денарий кесаря
Шрифт:
– Да, ваш покорный слуга…
Старичок-искусствовед, оказавшийся живым классиком современной науки, смущенно покашлял. Было видно, что он чувствовал неловкость за свою знаменитость.
– Однако я обещал показать вам иконы! – как нельзя для себя кстати, вдруг вспомнил он и сделал радушный жест следовать за ним: - Воздадим, как это и положено, сначала Божие Богови, а уж потом – чай или кофе, что пожелаете. То есть, кесарю – кесарево!
Хозяин подвел Василия Ивановича к двери, на которой на церковнославянском языке была прикреплена записка «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, спаси нас!» Словно скрывая то, что
– Это молельная комната еще моей покойной матушки. После смерти отца – его расстреляли только за то, что он был из дворян и не скрывал этого, она приняла тайный постриг…
Понимающе кивнув, Василий Иванович переступил порог полутемной комнаты, в которой были задернуты шторы и красновато-золотисто теплилась лампадка.
– Не боитесь оставлять ее без присмотра? – спросил Василий Иванович. – А то мало ли что может случиться! Все-таки открытый огонь. И все это, - кивнул он на дверь, за которой находился домашний музей с бесценными, по его мнению, экспонатами, - может тогда сгореть!
– Наоборот! Мне так намного спокойнее. Ведь зажигая ее, я оставляю квартиру под защитой самого Бога! А это куда надежнее, чем самые хитрые замки и модная теперь сигнализация! - улыбнулся хозяин.
И раздвинул шторы.
В комнате стало светло, и Василий Иванович увидел… глаза. Потом он уже разглядел и лики, и одежды, и кресты, даже какие-то сюжеты с пейзажами на больших старинных темных иконах
Но первое время он видел только глаза. Они были такими глубокими, так неуловимо манили к себе или, точнее, в себя, что он просто застыл на месте и так стоял, не в силах пошевелиться…
Спроси кто у него, сколько это продолжалось – миг или час, и он бы не знал, что ответить!
К счастью, искусствовед словно понимал его состояние. Судя по тому, что в молельную донесся ароматный запах заваренного кофе, он на какое-то время выходил из нее. А если и находился здесь, то ухитрялся даже не покашливать, без чего обычно не мог и минуты.
Не понимая, что это с ним, Василий Иванович смотрел в эти глаза, не в силах отвести от них взгляда. Он не знал, что такое молитва. Он не умел молиться. Креститься и то не знал как. И, тем не менее, вдруг почувствовал, что между ним и изображенными на этих иконах установилась какая-то необычайно прочная - до сладостного томления в сердце - связь.
Казалось, скажи он им только слово, и они тут же ответят ему. Придут на любую помощь. Сделают все, что он ни попросит.
Но такого слова он не находил в своей душе. Она, как вдруг стало понятно ему, оставалась безответной на этот безмолвный вечный зов.
Может, это продолжалось бы еще весь день или даже год. Но старичок-искусствовед вдруг закашлялся – громко и долго, очевидно, выбивая из себя кашель, накопившийся за это время в груди.
– Ч-что это?.. Я такого не ощущал ни разу в жизни! – очнувшись, беспомощно посмотрел на него Василий Иванович и услышал в ответ уверенное.
– Как что? Действие Божией благодати!
Василий Иванович недоверчиво прищурился.
Одно дело слышать от Володьки или читать в библиотеке фамилии веривших в Бога великих ученых, старинные портреты и полувыцветшие фотографии которых он видел в энциклопедиях и научных книгах. И совсем другое – получить это признание от стоящего перед тобой академика множества академий, ученого с мировым именем.
И он, пользуясь таким редкостным случаем, не преминул тут же задать ему вопрос:
– Так вы действительно верите в Бога?
– А как же в Него не верить? – даже растерялся старичок-искусствовед. Казалось, он даже испугался такого вопроса.
И эта растерянность, этот его испуг больше любых подробных и долгих, самых аргументированных объяснений убедили Василия Ивановича в том, что его собеседник действительно верит в Бога.
– Но почему?.. Нет-нет, я не про вас, - опережая протестующий против такого вопроса жест, быстро поправился Василий Иванович.
– Почему я не верю и никак не могу поверить! Не просто поверить, а понимаете – до самого донышка сердца!
Искусствовед внимательно посмотрел на него и вздохнул:
– Что я могу вам сказать… Мне ведь намного проще! Я воспринял веру с самого рождения, впитал ее, как говорится, с молоком матери. С детства знал, что такое пост и молитва. Что грех – это плохо и, если согрешишь, надо сразу же слезно каяться, чтобы не отдалиться от Бога. Сколько помню себя, всегда меня окружали эти иконы с их всепонимающими и прощающими глазами. Мама только радовалась, что первое слово, которое я произнес, было не «мама», а «Бог»! И когда началась священная война, она не причитала, не голосила, а просто удалилась сюда. Я с двумя братьями воевал, а она здесь молилась. Ночами не вставала с колен, после чего уже так и не смогла до конца распрямиться. Но - вымолила нас. Трудно поверить, но мы прошли всю войну, что называется от звонка и до звонка, причем, один в танке, другой в пехоте, один я ординарцем, зато - боевого комбата, и вернулись домой без единой царапины! Между прочим, они тоже до сих пор еще жи…
Искусствовед вдруг остановился на полуслове и виновато взглянул на затаившего дыхание от такого рассказа гостя:
– Но что это я все о себе, да о себе? Наверное, потому что не знаю, что ответить на ваш вопрос, и в итоге как быть вам, по словам одного поэта, - поколению, не отстоявшему Литургий. Да, - пожевал он губами. – Не знаю. В одном лишь уверен: хотите вы того или не хотите, а отстоять их придется! Если, конечно, хотите спасти свою душу.
– Спасти? От чего?
– Как от чего? От ада, конечно! Чтобы вечно быть с Богом – в раю!
Василий Иванович был не на шутку озадачен. Странно было слышать от ученого такого уровня, и даже не уровня, а – масштаба сказанные всерьез слова: «рай», «ад». Одно дело слышать их от какой-то старушки. Но чтобы всерьез рассуждал о них человек, обладающий беспощадно критическим и умеющим проникать в самую суть любой проблемы его науки аналитическим умом! Конечно, он тоже уже доживал свой век, и ему утешительней было верить в загробную жизнь, чем отрицать ее. Но ведь он только что сказал, что такая вера у него с раннего детства! Все это как-то не укладывалось в голове у Василия Ивановича.
И он, забывая о своем недавнем вопросе и уже полученном на него ответе, воскликнул:
– Вы что, и правда, верите в это?
– Верю? – на этот раз удивился ученый. – Я этим живу!
– Чем?
– Тем, что я бессмертен и душа моя – вечна!
– Ну а чем вы можете доказать это? В то, что невидимое и неслышимое существует! Этот ваш рай, ад… - перечислил Василий Иванович и выпалил самый главный, неоспоримый, с его точки зрения, аргумент: - Что после смерти нас ждет жизнь… Ведь ОТТУДА еще никто не возвращался!