День рождения
Шрифт:
Повозка с углем и дровами стояла на прежнем месте; около весов суетилась Ютка. Она уже сняла свое пальто-«дудочку» и была крест-накрест перевязана теплым платком своей бабушки. Ютка озабоченно посмотрела на весы, на которых лежало полцентнера брикета; потом она вместе с возчиком прошла мимо Боришки. «Бабушка ее, конечно, не выйдет на улицу, — подумала Бори. — Она только и знает что стонет да охает, жалуется, что у нее все кости болят. Сейчас Ютка побежала в подвал, затем снова вернется к весовщику… Надо бы помочь ей, но у меня сейчас нет времени, да и замерзла я… К тому же нужно поскорее обсудить с мамой вопрос о покупке платья…»
Снова появилась Ютка. Она не заметила Боришку, поглощенная своими заботами. Боришке было
«Чудачка! — подумал Миклош Варьяш, проезжая в троллейбусе мимо Ютки Микеш. — Наверное, она одна такая чудачка… И дядюшка Чуха тоже хорош! Гоняет по городу… А меня, стоит мне только попасть в этот район, всегда злость разбирает… Вот и сейчас эта чудачка Ютка носится, нагибается, подбирает брикеты, а сзади стоит ее подружка Иллеш разинув рот и наблюдает, как та хлопочет, но пальцем не пошевельнет, чтобы помочь. А в общем, шут с ними!»
Когда до сознания Миклоша дошло, что ему захотелось помочь Ютке, он даже покраснел от досады. Что он, добрый волшебник какой?.. Водителя троллейбуса тоже, видимо, что-то раздосадовало; наверное, что-то увидал на улице, потому что у него даже шея побагровела… А как, наверное, трудно вести машину в такой снегопад? И вдруг Миклош узнал водителя — в кабине сидел отец Боришки, дядя Иллеш. Но Миклош подумал, что он не стал бы с ним здороваться, даже если бы тот сидел к нему лицом. Они же ведь не знакомы.
Зайдя в парадное, Боришка сразу услышала знакомое постукивание палки тетушки Гагары, спускавшейся по лестнице. Не желая встречаться с ней, Боришка быстро юркнула к себе в квартиру. Только этого недостает, чтобы Гагара своей сухой, пахнущей мылом рукой, стала бы гладить ее по голове, повторяя вечную свою присказку: «Заходи ко мне, милая моя Боришка, поиграем в какую-нибудь игру, а я сварю тебе какао. Зайдешь?» Станет она заходить, с ума еще не сошла! Тетушке Гагаре уже за семьдесят, и она ни о чем другом не может говорить, как только о том, что, мол, тяжело оставаться под старость одной, а ведь она имела четырех детей. Двое умерли в детстве, сын погиб во время боев за Будапешт, а дочь Ирен совсем не интересуется ею. Спасибо, что хоть деньги высылает ежемесячно, но совсем не навещает, да и почти не пишет, разве только в ответ на ее письма, если она спрашивает, нельзя ли приехать к Ирен — навестить. Дочь пишет, что пусть мама не утруждает себя, тем более что у них и так тесно, да и муж в первый же год супружества предупредил ее, чтобы она не навязывала никакой своей родни ему на шею, и он тоже обещает не брать в дом свою мать, иначе никакого мира в семье не будет. «А ведь я их всех, четверых детей, холила, лелеяла, как птенцов своих гагара…» Вот теперь одинокая старуха и зазывает всех к себе, чтобы не скучать, поговорить с кем-нибудь.
— Ты что-то хочешь сказать, Бори? — спросила мать.
Это свойство матери казалось Боришке чем-то сверхъестественным, и она никак не могла привыкнуть к нему. Вот и сейчас, когда она вошла, мать стояла спиной к ней и готовили, и она ей только сказала «целую!» и тут же пошла мыть руки. Лица ее мать не видела, по голосу не могла догадаться, что дочь что — то хочет сообщить или попросить. Она даже не повернулась, когда вошла Боришка, не взглянула на нее, а попробовала ложкой суп, и все же тотчас же почувствовала, что дочь хочет ей что-то сказать. Интересно, когда она тоже станет матерью, будет ли она так
тонко чувствовать, о чем думает ее ребенок?С матерью Боришке всегда легче разговаривать, чем с отцом. Мать если даже и не понимала желание Боришки иметь новое платье и часто повторяла, что, по ее мнению, к Боришке очень идет матроска и что она, мать, когда была в ее возрасте, вообще не имела никакого выходного платья, а Боришка еще успеет одеваться по-взрослому, хотя бы выслушивала все, что говорила дочь, и не ругала ее. Деньгами, в общем — то, распоряжалась она. Когда отец работал в утреннюю смену, они всегда дожидались его к обеду, и у них было достаточно времени, чтобы поговорить друг с другом.
Боришка рассказала матери о своем плане. Мать молча выслушала ее. Боришка заметила, как облачко грусти затуманило ее лицо. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал устало и отчужденно:
— Ты испортишь отцу праздник.
Чем же она его испортит? Ведь она не отцовские деньги тратит.
— Это большая сумма, Бори, почти семьсот форинтов. Это не то, что купить на один форинт мороженого.
Что за сравнение! Хорошо еще, что мать не сказала «нет», а только расстроилась, ну, это-то можно пережить, только ни в коем случае не спорить с нею, не спорить…
— Отец огорчится, — продолжала мать и, приподняв крышку, заглянула в кастрюлю, где варился картофельный суп. — Ты обидишь его. И дело не в деньгах, глупенькая ты моя девочка! Речь идет совсем о другом. Не делай этого. Не говори об этом! Обойдешься ты вполне без того платья!
Что ж, пусть и отцу будет хоть немного больно. Ей так было обидно в то майское утро, в ее день рождения… Лучше, пожалуй, перевести разговор на другую тему:
— Я видела, инженер приехал. Он не заходил к нам?
Мать ответила, что заходил, хотя не сказала, о чем они говорили; впрочем, это было неважно. Рудольф появится в поле зрения ее родителей только в последнем действии, а во время увертюры и в начале спектакля основными действующими лицами будут лишь Сильвия и она.
— Одень фартук, дочка!
Фартук! Как она ненавидит его! Постепенно ей стали постылы и обеды, потому что после них надо мыть посуду, противные жирные тарелки… Разве могут быть после этого хорошие руки, сколько ни отмывай их потом в мыльной пене?
Мать включила радио. Передавали музыку из оперетт, однако лицо ее по-прежнему оставалось печальным. Повязавшись платком, она сказала:
— Взгляну, не перестал ли валить снег…
Боришке почему-то вспомнилась Ютка, какой она ее только что видела, — бегущая, с развевающимися волосами, с корзиной для угля, поднимающая оброненные грузчиком брикеты. «Мне следовало бы выйти и посмотреть на снег, а не маме, — подумала Боришка, — но, с другой стороны, мама ведь уже привыкла, а на мне сейчас этот идиотский фартук. Сильвия сказала, чтобы я не разгуливала по дому, одетая, как маленькая девочка, а то, чего доброго, еще Рудольф увидит меня в таком виде…»
VIII. Холодный поцелуй и конверт из плотной бумаги
Отец вернулся домой явно не в духе.
В другое время он наверняка воздал бы должное красному от паприки картофельному супу, приправленному сметаной, а сейчас ел без всякого аппетита, и чувствовалось, что когда похваливал суп, то сделал это исключительно для приличия. Бори мыла посуду с такой поспешностью, точно ее кто подгонял. Обычно мать с отцом после обеда еще некоторое время оставались за столом и беседовали. Боришка надеялась, что, может быть, мама воспользуется этим и расскажет отцу о намерении дочери купить себе платье и тогда все само собою решится, ей не придется говорить об этом — можно будет прямо побежать к Сильвии. Однако мать молчала, и Боришка с тяжелым сердцем ходила мимо них туда и сюда по комнате. «Нет, это просто ужасно, как мама умеет усложнять любое дело! Да и я дура набитая! Не могу решиться сказать все, как есть…»