Демон Аль-Джибели
Шрифт:
— Важно, — повторил Чисид. — И ни одного айхора. Когда?
— Кашанцог будет к полудню.
— Что ж, — ювелир поймал девочкины пальцы. — Пойдем, милая. Нам с тобой придется постоять под солнцем. Выдержим?
— Выдержим, дедушка! — звонко сообщила девочка и показала Бахмати язык.
— Я в тебе и не сомневался, — сказал ей Чисид, медленно забираясь по тропке вверх. — Это ойгон у нас глупый, а мы-то с тобой… — он перевел дух. — Мы-то с тобой — ого-го!
Они окунулись в тень, зажатую стенками хижин.
Бахмати
— Давай, Хатум, пора, — попробовал отлепить его от стенки Бахмати.
— Погоди, — двинул рукой гончар.
— Что ты видишь?
— Кашанцога. Он… он очень зол.
— Где он?
Хатум вздрогнул. Голова его со щелчком повернулась. Из горла вырвался клекот. Слепые глаза выпучились.
— Бахма-тейчун! Младший! — проревел гончар не своим голосом. — Отдай людей мне!
Где-то далеко на северо-западе, вторя его словам, громыхнул гром. Тревожные пылевые стрелки, желтя, побежали по небу. Тонкая полоска надвигающейся песчаной бури выгнулась на горизонте.
— У меня Договор, — сказал Бахмати, нащупывая жемчужину.
— Ха-ха-ха! — расхохотался Хатум, темнея лицом. — Подотрись им!
— Тогда приди и возьми! — крикнул Бахмати.
— Приду!
Небо громыхнуло снова. Гончар закашлялся и осел на песок.
— Ничего-ничего, — Бахмати помог ему подняться. — Зреть тайное — не совсем безобидное занятие.
— Я… он… я не мог… — бормотал Хатум.
— Это не страшно.
Площадь была полна и волновалась. Голоса вспыхивали, гудели, обрушивались на сайиба ас-Валлеки, а он стоял на ступеньках зала Приемов, и вид его был растерян.
— Что случилось?
— Где Бахмати?
— Мы бросили работу, объясните нам!
Плакали дети. Разносил воду водонос.
Бахмати оставил Хатума на скамье и пошел сквозь толпу к ступенькам. Око Союна, казалось, выбрало точку на макушке и жгло, жгло.
Люди замечали и расступались перед ним.
— Бахма, Бахма.
Шепот обогнал Бахмати, и он взошел к сайибу уже в тревожной, нетерпеливой тишине, полной обращенных к нему глаз.
— Вы говорили про вечер, — укорил его ас-Валлеки.
— Увы, — тихо сказал Бахмати и повысил голос: — Люди!
Тишина натянулась тетивой лука.
Были ли в первых рядах забывшие, как дышать? Возможно.
— Люди! В Кабирре пробудился каннах, Старший демон по имени Кашанцог.
Бахмати сглотнул, чувствуя, как вспухает над толпой страх, и продолжил:
— Он не пожалеет никого. Но я попробую вас защитить. Кому-то это будет стоить месяцев и лет жизни. Кто-то не доживет до завтра. Но я попробую! Аль-Джибель — ваш дом, но этот город стал и моим домом. Домом ойгона по имени Бахма-тейчун. И двадцать лет назад я пообещал, хранить его жителей от бед и напастей. Я исправно исполнял свой Договор все эти
годы. Но сейчас хочу спросить: верите ли вы мне?— Верим!
Он не ожидал такого слитного ответа. Не ожидал. Воздуха вдруг перестало хватать. Защипало глаза. Союн всемилостивый! Я… они… Мои мысли как речь Хатума. Как бы одно слово связать с другим…
— Я… я очень ценю это, — сказал Бахмати, обегая площадь затуманившимся взглядом. — У меня нет половины души. Но мне кажется, что второя половина ее — в вас. Сейчас мастер Чисид должен раздать вам золотые чешуйки, слезы. Я прошу прикрепить их к груди или ко лбу. Детям тоже. Это усилит… Так я, по крайней мере, смогу продержаться дольше.
Он увидел движение в толпе, и ювелира с девочкой, обходящего людей по кругу.
— Еще я хочу сказать, что есть надежда на айхоров. Но что-то они не торопятся. Не ясно, где они и почему… И Союн…
Одна из золотых чешуек дошла до сайиба. Он прилепил ее над бровями и повернулся к Бахмати:
— Как? Правильно?
— Очень хорошо.
Золотые пластинки ловили солнце.
Бахмати подождал, пока медлительный Чисид обойдет всех, и пропел свое настоящее имя (Бахмарикалосончхин). Оно прошло через отверстия в слезах, сплетая людей и их жизни с ним. Жемчужина нагрелась и запульсировала в его ладони.
— Теперь молитесь, — сказал он. — Зовите Союна. Зовите айхоров. Я выстою, сколько смогу, но это время — не песок в пустыне.
По периметру городской стены Бахмати налепил песчаных воинов, и они двумя плотными кольцами окружили Аль-Джибель. Камень он контролировал хуже, поэтому каменных великанов получилось всего три дюжины. Их он определил в резерв. Близкое кладбище дало ему костяных птиц. Призванные шары перекати-поля он начинил огнем.
Выпрямляя невидимые складки купола, Бахмати обошел город.
Солнце установилось над головой. Око Союна казалось мутным. Темные языки лизали треть неба. Буря наползала на Аль-Джибель, и заряды песка летели с гребней барханов. Тр-р-р! — били песчинки в купол.
— …Союн всебла… — доносилось с площади. — …сердный! Избавь и сохрани……искра твоя в наших ду…
Бахмати поискал место, где устроиться. Прихватив коврик, забрался на крышу дома Аммхуза — высокую, но проминающуюся под ступнями, с нее перешел чуть дальше, на покатый скат, крытый хворостом и обмазанный глиной. Кажется, семьи Аджани.
Высокий гребень, почти засыпанные следы Тахир-бечума — все было видно. А если повернуться, на востоке выростала глинобитная башня, а чуть севернее как раз белела головными повязками придавленная крышами площадь.
Бахмати расстелил коврик, подобрал ноги, сложил руки на коленях и принялся ждать. Жемчужина уютно устроилась под большим пальцем.
— …рати взор свой…
Ветер выдергивал звуки из молитвы. Порывы его, полные песчаной злобы, разбивались о купол со скрежетом и стоном.