Чтение онлайн

…С того дня много прошло. Но до сих пор, рассказывая о разных случаях из своей жизни, об этом она вспоминает особенно пристрастно и с наибольшими подробностями. И теперь она заканчивала свой рассказ о похождениях вслед за приезжим гастролером, вынесши в заключение преувеличенно уничтожающее:

— Ну, жу-у-лик! — и даже глаза щурила, осуждающе качала головой. — Ну и мот. Прям не мужик, а вертлява девка…

Эта история началась с

сенной крыши, а уж потом, в продолжении, вплелась и, наконец, заняла подобающее ей место паутинка…

Вообще, сенная крыша давно стала тяжкой заботой тети Лизы. Особенно же начала досаждать, когда зима стала окончательно сходить на весну. Ночью, бывало, выпадет снег, а днем начинает подтаивать. Смотришь — уж и потекли, и захлюпали сени. Сверху тает, с потолка каплет, по стенам — потеки.

И вот когда сошла весенняя слякоть, притухли испарения от земли и установились солнечные теплые дни, было решено сени перекрывать. Тете Лизе и человека, который может это сделать, присоветовали — Петьку Сычева, живущего неподалеку. Он, дескать, Петька, — надежный плотник и не пьяница. Однако оказавшаяся тут же по случаю соседка Полина неодобрительно отнеслась к выбору тети Лизы, сказавши, что она слышала про этого Петьку: он кому что ни делал — все со скандалами.

— Да ведь мало ли что люди говорят.

— Так-то оно так. Но ведь и зря говорить тоже не станут.

Сомнения Полины несколько омрачили бодрый настрой тети Лизы, но вскоре же и забылись. Заботило лишь, что от нее требовался напарник для Петьки, своего у него не было. Я вызвался быть напарником. Она приняла мое предложение с удовлетворением.

— А за труды-то я уж тебе положу, что надо.

— Да уж ладно, не надо ничего.

— Да уж положу.

— Да уж не надо.

Петька Сычев оказался тридцатилетним мужичком росту ниже среднего. На не очень внушительное тело с несоразмерно длинными руками была посажена большая голова. Бросались в глаза эти вот длинные руки да еще большой, я бы сказал, зубастый рот.

Пришедши, он осмотрел крышу, тети Лизин материал, сказал, что всего хватит, и стали договариваться о цене. Договорились как-то неопределенно. На вопрос, сколько он просит за работу, Петька ответил:

— Не обидите, я думаю.

— Да не обижу, конечно, — заверила тетя Лиза. — Ну, а все же?

— Паутинка нам нужна.

— Сделаю я вам паутинку.

— А знаете, какая нам нужна? — он искоса изучающе посмотрел на собеседницу.

— Да уж знаю, мы с твоей Ириной все обговорили. Свяжу такую, что ей понравится — добротну, хорошу паутинку, всю жизнь носить будете да спасибо говорить.

Помолчали. Потом тетя Лиза вернулась к своему:

— Ну, паутинка-то — это уж дальше туда, чтобы без спешки. А за саму крышу-то сколько возьмешь? Деньгами-то.

— А деньги, они наших печалей не стоят, тетя Лиза, — произнес он философски. — Было бы дело сделано.

Так и не добилась она точного уговору насчет денег.

К делу приступил он в пятницу. Когда я пришел с работы, у него уж все шло полным ходом. Все три пары стропил он подогнал по размеру, отпилил и начал оттесывать их с концов и сбивать.

Работал он не просто чисто и споро, а даже как-то весело. И я подумал о неодобрительном отзыве, который высказала о нем соседка Полина: не иначе, как врут люди — не могла такая спорая, веселая работа заканчиваться скандалами.

Он перебрал доски, отобрал те, что поровней. Пересмотрел шиферные плиты и гвозди, которыми эти плиты прибиваются, — специальные, с большими серебристыми шляпками. Таким образом, все было к завтрашнему дню подготовлено. Оставалось орудовать только наверху.

Но

назавтра случилось то, чего никто не предусмотрел. Тот день начался с заполошного крика тети Лизы: «Батюшки, бишкунак нагрянул!».

При первом же взгляде в окно стало ясно, что да, нагрянул: повсюду лежал снег, шедшие по улице люди подняли воротники плащей, а те, кто поосмотрительней и постарше, были одеты в пальто и кутали шеи теплыми шарфами, хотя еще вчера все ходили в пиджаках, а то и в рубашках.

«Бишкунак», а точнее — «биш кунак» — значит «пять гостей». Но в здешних местах, во всяком случае, у русской части населения, под этими словами никто никаких гостей не подразумевает. А подразумевает то время апреля, примерно середину, когда погода выкидывает зловредный фокус: в считанные часы на уже просохшую и оглаженную теплым ветерком землю вдруг обрушивается снег, температура резко падает, поднимается холодный ветер, а то и настоящая метель. Такой вот метелью, если верить легенде, и были когда-то в этих местах застигнуты врасплох пятеро легко одетых кунаков, то есть гостей, возвращавшихся домой. Все они якобы померзли, поплатившись таким образом жизнью за собственное ротозейство и неосмотрительность.

— Пойду скажу Петьке, чтобы подождал с крышей, — заторопилась тетя Лиза. — Вот бишкунак кончится, тогда.

А кончиться он должен был через неделю или меньше — не такой уж большой срок, в самом деле можно подождать. Не понятно было только, чего она-то беспокоится, будто Петька сам не видит, что холодно и надо повременить. Лишь позднее я уразумел, что тут сработало какое-то сверхтонкое, неведомое мне чутье, свойственное только женщинам, причем довольно пожившим.

Вернулась она вскоре же, но не одна, а именно с Петькой, который был в длинной, не по росту фуфайке. Оказывается, он решил-таки ставить крышу, невзирая на бишкунак. И как тетя Лиза ни уверяла, что это ни к чему, что надо подождать, когда станет тепло, он настоял на своем. И мы взялись за работу.

Чтобы свалить отжившую свой век, ослабевшую крышу, больших трудов не потребовалось. Мы справились с ней почти что в течение часа. Потом установили новые стропила, и Петька поприбивал их нижние концы огромными гвоздями к венцам — верхним бревнам, венчавшим стены сеней. Затем он прибил к стропилам несколько досок, положенных вдоль, так что стало легко влезать, и работа пошла совсем весело. Она значительно облегчалась тем, что фронтона не надо было делать, так как крыша сеней примыкала с одной стороны к крыше избы, а с другой — к крыше сарая, из которых обе были вполне добротными.

Петька хорошо орудовал молотком, цепко лазал по доскам, и смотреть на него было приятно, как на большую, вроде бы неуклюжую обезьяну, у которой, однако, все выходит очень ловко, когда она попадает в родную стихию.

Мне тоже хотелось приобщиться к плотницкой работе. Но он меня почему-то упрямо старался не допускать. Так что я, в конце концов, вынужден был смириться с участью второстепенного работника.

Через ровные промежутки времени мы спускались вниз покурить. Причем в каждый перекур он показывал полы и рукава своей длинной фуфайки и говорил:

— Смотри, как отделал. Придется выбросить ее к черту.

И еще он всякий раз жаловался, какой сегодня резкий ветер, какой собачий холод — даже руки сводит.

Я не находил, что фуфайку его придется выбросить — высохнет и будет фуфайка как фуфайка. И не находил, что такой уж сильный холод — к обеду весеннее солнце взяло свое, бишкунак сильно сдал, стало даже припекать. Тем не менее я всячески выказывал понимание и выражал сочувствие, как будто сам я работал под другим солнцем и при другой погоде.