Чтение онлайн

— Видно, не дошел он. В снегу.

— Да, — вздохнул Переднее.

Дарья достала лампу, зажигая фитиль, покачала головой:

— Колька-тракторист давно не заезжал, керосина всего ничего.

— Россия в двадцать первом веке, — констатировал Ершов.

— Да был здесь ток, ничего, — словно оправдывалась Дарья. — Это потом срезали, когда мы вдвоем остались.

Гавкнула собака, проблеяла коза. Скрипнув дверью, в дом вошла старуха:

— Дарья, зверя подержи, а вы, ребята, собирайтесь, толстый зовет.

Переднее и Ерш переглянулись, но ничего не спросили, лишь Переднее,

накидывая шинель, незаметно расстегнул кобуру, а Ершов, влезая в теплые влажные брюки, в голове восстанавливал расположение дворовых построек.

До соседнего дома добрались без приключений. Вошли, от порыва ветра дверь за спиной захлопнулась. Беспросветный мрак окружил героев. Переднее положил пальцы на рукоять пистолета и замер. Ершов на цыпочках, затаив дыхание, шагнул в сторону. Тишина. Мрак. Но вдруг раздался голос Иерихона:

— Притопали, сыщички, золотая рота.

Вспыхнула спичка, загорелся фитилек керосиновой лампы, выделяя сумрачный, желтоватый жидкий свет.

— А вот и покойничек. — Иерихой выкатил глаза, открыл рот и указал перстом.

На кровати лежал человек, лоб которого был обмотан полотенцем, щеки и подбородок покрыты щетиной, кожа вокруг глаз имела непередаваемый желто-сине-буро-зеле-ный цвет, а на носу и ушах серела.

— Он жив? — в один голос спросили детективы.

Губы человека медленно зашевелились:

— Пока жив.

— Но его надо в больницу! — ахнул Переднее.

Павел открыл глаза:

— Я уже сажусь, Иерихона Антоновича через окно узнал. Оживу сам, а там, там опять достанут.

Ершов подошел к постели:

— Так объясните ж, в чем дело? За что вас так?

Павел говорил, словно выдавливал из себя слова:

— Догадался, видно, я правильно, а? Судя по сырью, лаборатория, где Аратюнов, наркотики делает.

— Что?! — почти крикнул Переднее. — Что?!

— Наркотики, и, простите, я устал.

Муханов закрыл глаза, а капитан заходил по комнате.

— Наркотики? Наркотики. Но мы же в институте искали?

— Что? — хмыкнул Ершов.

— Труп. Конечно, его труп. — Переднее задумался и вдруг засуетился. — Так, надо срочно в город, срочно надо.

— А тебя самого там не грохнут?

— Не первый год замужем.

Иерихон сел на стул и начал развязывать шнурок на ботинке.

— Пистолет, — тихо сказал он.

— Что пистолет?

— Наденешь мои ботинки, лыжи, ключ от машины возьмешь, а пистолет дашь мне.

— Вы с ума сошли?

— Пистолет дашь, — хмуро повторил Иерихон. — Если все же тебя пришьют и пошлют кого сюда? — сняв ботинок, он кинул его Передневу и повторил: — Пистолет.

— Черт! — Переднее замешкался. — Пропадешь с вами ни за грош! Утюгом отобьетесь. А завтра-послезавтра вернусь…

— Иди, с Богом, иди.

Когда Муханов очнулся в очередной раз, Ершов с Иерихоном уже тяпнули по стакану самогона, наелись картошки с салом и перешли с хозяйками на «ты». Заметив, что Павел открыл глаза, мужчины передвинулись к его постели, а женщины незаметно удалились.

— Удивительно, — сказал Ершов. — Я столько всего слышал о вас, но так до сих пор не пойму, кто вы?

— Слишком мягкий человек.

— Все ваши родственницы так по-разному

о вас отзывались.

— Конечно. — Муханов попытался улыбнуться, но тут же от боли зажмурил глаза. — Они у меня все очень славные, но всем так трудно живется, и все из-за нас.

— Нас?

— Из-за нас, мужиков. Видите, куда летит страна? Страна, в которой их и нашим детям жить. О той же наркоте я давно предполагал, но… Я, все мы, мы, вроде, все правильно, сами по себе, делали, но существовали, нежили, плыли спокойно по воде, как чурочки, как дерьмо, а надо было застревать, топорщиться, ощетиниваться, ну, как…

— Как ерш, — засмеялся Ершов.

— Мы еще дадим всем такого дрозда, — прорычал вдруг, стукнув кулаком в ладонь, профессор Быченко Иерихон Антонович и заругался заливисто, грязно, весело, как ругался последний раз полвека назад, когда, весь залитый студеными октябрьскими волнами, вгонял с палубы тонущего катера снаряд за снарядом в немецкую батарею, прячущуюся в скалах ныне чужой страны Украины.

Примерно четверть века назад, в день ее десятилетия, когда все желали здоровья, красоты, счастья, ее дядька, хитро подмигнув, спросил:

— А ты, Тань, как счастье понимаешь?

— Чтобы рано не просыпаться, — под общий хохот ответила она.

Наверно именно поэтому теперь Татьяна Алексеевна Никитова, стройная, подтянутая, не рожавшая женщина, поднималась в половине шестого. Теоретически можно еще полчаса поспать, но чтобы придти на работу в форме, она должна сделать зарядку, помыться под прохладным душем, выпить кофе, покурить, медленно прогуливаясь, брести до вокзала… Однако если в электричке ей удавалось сесть, ни кофе, ни душ не помогали, и до самой Москвы она спала.

Когда Никитова поступила в ординатуру, она верила, что едет учиться, это она-то, всю свою трудовую жизнь проработавшая в больнице, собиралась чему-то учиться у ассистентов, которые и больных-то видели всего два года в жизни, когда сами учились в ординатуре. Нет, они работали, проводили научные исследования, писали статьи, преподавали, руководили клинической работой, но не они стояли первыми у постели больного. Ну что ж, диплом тоже очень важен, а еще в институте была огромная библиотека, случались неплохие лекции, и первое время она особенно не скучала.

В метро Татьяна Алексеевна встретила Светлану Диктату ровну Тетерину, молодую, холеную, только что закончившую институт и уже целый год замужнюю женщину. Светка, выйдя из семьи глубоко и богато интеллигентной, чувствовала себя не только неотразимой для мужчин, но и вообще существом высшей категории и посему обладающим правом на все.

Заметив Татьяну Алексеевну, она посреди вагона громко и радостно выругалась матом и во весь голос запричитала:

— Как мне все надоело, эти больные, истории болезней, обходы, как я себя проклинаю, что поступила в медицинский, но кончу эти чертовы курсы и уйду в какую-нибудь лавочку, главное, чтоб там служило много мужчин и давали отгулы.