Дело глазника
Шрифт:
«Знал бы ты, как тебе повезло», – подумал Муромцев.
– А сроки-то горят, – продолжал половой, – отец на него криком кричит, начальство сердится, Илюха, бедолага, горькую пить стал. Сидит пьяный в кабаке и плачет – а мы его успокаиваем да коньяком-с отпаиваем! Жаловался нам, что, мол, кого ни просит – все в отказ, мол, заняты и денег даже не берут. А потом как-то он вдруг успокоился, дело на лад пошло – и гляди-ка, уже полмозаики готово. Говорил, что договорился с людишками, нашел способ.
Муромцев не стал дослушивать разговорчивого полового, достал дрожащими руками из бумажника еще несколько ассигновок и кинул на стол. Затем схватил плащ с зонтом и выскочил в ночную тьму. Половой, только что получивший свое месячное жалованье, выбежал за ним следом.
На
Вскоре перед ним предстала мозаика местных художников Волгарь-Окских. Роман Мирославович подошел прямо к стене, возле которой были построены строительные леса, перевернул ведро, встал на него и вскарабкался на мокрый настил. Мерцающие молнии жуткими вспышками освещали мозаику, вблизи она казалась огромной.
Он принялся вглядываться в детали: вот дружеское рукопожатие губернатора и императора, вот на заднем плане ликующий народ – лиц там было не разглядеть. Вдруг ему стало нехорошо, он с ужасом смотрел на лица отдельных персонажей на переднем плане. Их он сразу узнал: головы на мозаичной картине были повернуты именно таким порядком, в каком их запечатлел судебный художник у обезглавленных тел.
Кто-то благочестиво устремил взгляд в небеса, кто-то восторженно смотрел на губернатора, другие – на императора. «Наверное, для этого и понадобилось отсекать жертвам головы, чтобы примериться и сделать набросок», – лихорадочно думал Муромцев. Вот стоит, прижав руки к груди, могучий крючник Пантелей Сизов, а рядом с ним красивая пара: это держатся под руку проститутка Вера Никонова и каторжник Непомнящий, соединившиеся после смерти в этом кошмарном воплощении. Чуть поодаль, справа, дородная городская матрона в пышном платье. «Ганна Нечитайло, домохозяйка!» – догадался Роман Мирославович и, осторожно перейдя на другой настил, сразу увидел еще двух жертв: Екатерину Белокоптцеву и Ермолая Дулина. Девушка держала в руках лилии, словно собиралась преподнести их императору, а околоточный махал фуражкой. Рядом с ними на земле сидел нищий старик Емельян – он действительно походил на святого со старой иконы. Здесь художник запечатлел его так, будто он осеняет губернатора с императором крестным знамением.
– Вы поглядите, глаза-то, глаза! Как живые!
Роман Мирославович вздрогнул и чуть не упал. Обернувшись, он увидел все того же полового из чайной. Он стоял у лесов, держа над собой порванный Муромцевым зонт.
Вернувшись к изучению мозаики, в самом углу сыщик обнаружил мальчика-рыбака: тот держал в руках невод, а на голове была отцовская бескозырка, какие носят работники речного флота.
Грянул гром, и Муромцев пошатнулся, еле удержавшись на мокрых досках, – рядом с мальчиком он увидел старика с мольбертом и кистями. Роман Мирославович встал на четвереньки и подполз к художнику: в свете молнии стало видно, что голова и лицо его еще не завершены. Он довольно улыбался и как бы говорил, что он и есть автор этой величественной картины.
– А это, барин, сам Зиновий Ильич и есть-с, – пояснил сквозь раскат грома половой. – Видишь ты – сам себя нарисовал, значит-с, а сыну позировать не дается! Он нам про то рассказывал в кабаке-с. Уж больно старик кобенистый, не угодишь ему ничем! То-то, видать, Илюха и решил его под самый конец оставить!
Муромцев спрыгнул с лесов прямо в лужу, обдав брызгами полового.
– А где он… они живут?
– Волгарь-Окские, что ли? – Половой отряхнулся и вернул зонт. – Известно где – у нас над чайной, на третьем этаже! Отец, знаете ли, еле ходит уже, так сын его на колясочке по улице катает.
У них там и мастерская есть – губернатор выделил самолично, ажно целых три комнаты с удобствами и мастерскую в придачу! – Парень, явно довольный свалившейся на него удачей в виде ассигнаций из бумажника следователя, продолжил: – Их туда поселили на время, пока мозаику собирают-с, а уже тому год скоро будет! А старший, Зиновий Ильич, значит, так орет, ажно на площади слыхать, хоть и с чердака! А нонче-с приутих, видно, годы берут свое.Роман Мирославович посмотрел на чердак над чайной – круглое окошко горело зловещим мутно-желтым глазом.
– Еще работает, – улыбнулся половой. – Торопится, видать, Илюха…
Он еще что-то сказал, но сыщик его уже не слышал, опрометью бросившись к чайной.
Глава 25
Муромцев вбежал в соседнюю с чайной дверь и оказался в темном подъезде. Вытащив из кармана револьвер, снял его с предохранителя и вихрем, практически на ощупь, взлетел по скрипучим ступенькам на третий этаж, который полностью занимали художники Волгарь-Окские.
На небольшой площадке из-под двери виднелась полоска света. Роман Мирославович разбежался и ударил в дверь плечом – та слетела с петель и с грохотом упала на пыльный пол. В нос ударил стойкий запах масляных красок и скипидара. Муромцев осмотрелся: в коридоре на деревянной подставке стояла лампа «летучая мышь», дававшая неровный, мертвенно-желтый свет. Двери во все три комнаты были открыты, там было темно и тихо. Он прошел по коридору, отразившись в грязном треснувшем зеркале в овальном гипсовом окладе, и тут услышал приглушенные голоса – звук шел сверху. В одной из комнат нашлась лестница на чердак. В кромешной тьме, забыв о лампе в коридоре, он стал быстро подниматься на чердак, то и дело натыкаясь на какие-то коробки, ящики и подрамники с холстами.
– Глаза – зеркало души, зеркало души – глаза… – доносился до него глухой, утробный голос.
Оказавшись в мастерской, Муромцев осмотрелся: повсюду стояли корзины с какими-то камнями – видимо, для мозаики, на полу лежали стопки холстов, в ящиках угадывались силуэты банок с красками и бутылей со скипидаром и растворителями. Роман Мирославович, осторожно ступая в сторону освещенного угла, заметил несколько картин с набросками человеческих голов. Он без сомнений узнал в них несчастных убитых. Некоторые головы были написаны в разных положениях. Так, у головы крючника Сизова было три варианта, у гимназистки Белокоптцевой – целых пять. Муромцев пристально всмотрелся в стоящие на полу картины и прошептал:
– Они все здесь, все.
Осторожно выглянув из-за деревянного столба, он увидел Илью: тот стоял у мольберта и писал портрет отца. Движения его были отрывисты, он то и дело отходил на шаг, затем возвращался и бросал взгляд на натурщика – старика в инвалидной коляске, сидящего к Муромцеву спиной. Голова его была запрокинута. Керосиновая лампа с жестяным козырьком стояла на полу, из-за чего сыщик не мог разглядеть лицо Ильи, зато слышал его. Молодой человек говорил низким, сиплым голосом, дрожащим от напряжения, и что-то в этом голосе было не так.
Роман Мирославович прислушался.
– Еще одно, последнее сказанье – и летопись окончена моя! – пробасил художник строки Пушкина из «Бориса Годунова». – И глаза, глаза-то, смотри, как получились! Прямо как живые! Гляди, как руку-то набил. Значит, не зря души христианские пришлось загубить. А что натурщики смерть лютую приняли, так им только польза от этого – память о них навсегда на стене останется! Косточки их сгниют, страну, может, немцы или японцы захватят, а мозаику трогать никто не станет – красоту даже варвары ценят! – Он смолк на мгновение, словно вел мысленный диалог, а затем продолжил: – Ну, конечно, не узнают. Черты лица пришлось поправить, иначе нас сразу поймали бы. А вот глаза как родные, не отличить от живых! Ежели кто из родных придет да всмотрится, то непременно узнает! Ну и пущай, и слава богу. А отец-то лучше всех вышел! Не зря, стало быть, орал и шпателем лупил – вырастил-таки художника.