Дело Арбогаста
Шрифт:
— Паршивая погода.
— Да уж.
— Я снова остановился в “Серебряной звезде”, — сказал он, сам не зная, зачем. Но она с улыбкой кивнула. И вновь они замолчали, просто-напросто стоя лицом к лицу.
— Пойдешь в суд? — в конце концов спросил он.
— Не имею права.
— Как это так — не имеешь права?
— Во вторник мне предстоит давать свидетельские показания, а ведь свидетели, пока не выступят, не имеют права присутствовать в зале суда.
— А чего они от тебя хотят?
— Думаю, речь пойдет о снимках.
— Ага, понятно. Но, может быть, мы после этого повидаемся?
— Зайди ко мне после заседания.
— С удовольствием! Магазин на прежнем месте? Она рассмеялась.
— На прежнем.
Пауль кивнул Гезине, по-прежнему держащей камеру
Отделанный светлым деревом зал на восемьдесят мест был битком набит публикой — обыкновенными зрителями и репортерами, — люди даже стояли в проходах; судья разрешил фото- и киносъемку до тех пор, пока не приведут к присяге заседателей. Вход в зал находился в самом конце, за скамьями для публики, и судебный клерк провел Арбогаста и Клейна вперед — к столу защиты, расположенному слева от высокого окна во всю стену, из которого в зал лился дневной свет. В центре высилась судейская трибуна, справа — стол обвинения, а за ним — подиум для резервного судьи и запасных присяжных, которые в любой миг, если возникнет такая необходимость, могли подменить участников суда. За судейской трибуной на стене висели большие металлические часы, циферблат которых был разбит на двенадцать прямоугольников, а по обе стороны от часов находились двери в комнаты суда и присяжных. Прежде чем усесться, Арбогаст увидел в высоком окне голые ветви тополей. На нем был темно-синий костюм, белая сорочка и красный галстук с “искрой”.
Было девять тридцать утра. Ганс Арбогаст, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие, был, конечно же, крайне взволнован. Он плохо спал ночью и теперь с трудом выносил безмятежность, с которой Клейн сперва разложил бумаги, а затем достал термос, свинтил серебряный колпачок и налил себе в него зеленого чаю. За противоположным столом расселись и тоже разложили бумаги два представителя обвинения. В первом ряду, практически рядом с собою, Арбогаст увидел Фрица Сарразина; тот улыбнулся ему и кивнул. Вырядился он почему-то странно: в бежевый полотняный костюм, черную рубашку и красную бабочку, что было бы чересчур броско летом и выглядело просто нелепо в начале зимы. Рядом с писателем сидела Катя Лаванс. Арбогаст уставился на ее шерстяное платье с глубоким вырезом, под которое был надет салатного цвета банлон, и она ответила ему взглядом. Медленно смахнула прядку со лба и кивнула. Арбогаст сконфуженно отвел глаза.
Кое-кого из журналистов он вроде бы узнавал. То и дело они выкрикивали его имя и когда он смотрел на окликнувшего, фотографировали его. Полуослепший от вспышек, он с изумлением обнаружил в зале, прячем в одном из передних рядов, преподобного Каргеса. Арбогасту стало неприятно и страшновато. И как раз когда священник понял, что его заметили, и, покровительственно улыбнувшись тонкими губами, кивнул Арбогасту, словно желая ему удачи, Ганс заметил, как в переднем ряду, чуть в сторонке от скамей для публики, убирают с кресла табличку “Зарезервировано для представителя генеральной прокуратуры”.
Арбогаст наклонился к уху Клейна и прошептал, стараясь, чтобы его не услышали журналисты:
— Он здесь. Маул не преминул явиться.
Повернувшись, Ансгар Клейн увидел, как седовласый старец тяжело опускается в зарезервированное для него кресло, бросив на пол папку с документами. Патологоанатом обвел зал растерянным взглядом страдающего клинической дальнозоркостью человека, и Клейн заметил, что левая рука профессора дрожит, тогда как правая прочно покоится на коленях. Адвокат
обрадовался, увидев двумя рядами дальше, прямо за патологоанатомом, Генрика Титца. Журналист “Шпигеля” щеголял в светло-бежевом кожаном пиджаке и чрезвычайно узком галстуке.— Только не волнуйтесь, господин Арбогаст, — тихо сказал Клейн. Их все еще продолжали фотографировать.
— Вам-то что! А я бы с удовольствием отправил его в нокдаун.
— Вот уж ни в коем случае! Не хватало вам так сорваться! Процесс только начинается, и мне совершенно не нужны в завтрашних газетах ваши снимки с лицом, искаженным яростью. Так что, прошу вас, держитесь. О том, какой резонанс возник бы, если бы вы его на самом деле ударили, я и говорить не хочу. Вы меня поняли?
— Понял, — не глядя на адвоката, кивнул Арбогаст.
Клейн откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Он и сам был в ярости из-за особого статуса, явно предоставленного здесь профессору Маулу; он прикидывал, чего ради престарелый патологоанатом вообще сюда притащился. Клейн обеими руками вцепился в подкладку мантии. Под ней, как всегда в суде, на нем был черный костюм с белой сорочкой и белым галстуком. Ансгар Клейн понимал, что его сейчас фотографируют, понимал он и то, что является человеком тщеславным. Однако наплевать. Пусть судят о нем, как хотят. Тот факт, что он не сдался после отклонения первой надзорной жалобы, был сам по себе сенсационен с учетом того, что это дело не сулило и не приносило ему денег и что все эти годы защита сводилась единственно к тому, чтобы заполучить новые экспертизы и опровергнуть старые. И заставить остальных все-таки начать ловить мышей — и тоже задаром. А сейчас выявится, достаточно ли хороша проделанная им работа. Клейн постучал по серебряному колпачку с горьким чаем. Качества чая, независимо от его сорта и способа заварки, плохо сохраняются в термосе, и адвокат страдал от этого на каждом процессе, страдал все вновь и вновь. Хотя нельзя сказать, чтобы он нервничал. Как правило, он ездит на выездные сессии в одиночку. И ненавидит гостиничные номера. Сейчас начнется.
Сделав несколько глубоких вдохов и так и не открыв глаза, он наклонился к уху Арбогаста.
— А вам известно, что именно делает судебные заседания столь незабываемыми? — шепнул он и почувствовал, что Арбогаст в ответ покачал головой.
— Не предварительное, а полноценное слушание, которое сейчас начнется, держится на двух принципах: оно устное и оно прямое. Это значит, что все, имеющее значение, все, могущее повлиять на окончательный результат, должно быть сказано или зачитано здесь. Здесь и сейчас. Это похоже на театр, только тут не играют — все происходит на самом деле.
В эту минуту открылась одна из дверей за судейской кафедрой и в зал вошли судья и присяжные. Все встали. Арбогаст увидел, что Клейн тут же надел черный берет.
— А знаете, что здесь? — шепнул он, вставая, и показал Арбогасту серую картонку, запрятанную среди бумаг.
И вновь тот покачал головой.
— Кожаный ремешок, — ухмыльнувшись, сообщил адвокат. Арбогаст с изумлением посмотрел на него. Сейчас за судейской кафедрой стояли девять человек — трое судей в середине и шестеро присяжным по бокам. Судьи были в бархатных мантиях. Но вот у края кафедры появился кто-то десятый. Это был совсем молодой человек. Председательствующий подождал, пока в зале не наступит полная тишина; атмосфера ожидания стала еще напряженней, Арбогаст вновь занервничал.
— Доброе утро, — произнес судья, когда в зале воцарился порядок. Затем он огляделся по сторонам и сообщил журналистам, что фото- и киносъемка в зале должны закончиться, как только заседатели будут приведены к присяге.
— Существуют, — шептал меж тем адвокат, — две принципиально разные модели суда присяжных. В Америке присяжные в конце процесса совершенно самостоятельно выносят решение, виновен обвиняемый или нет. Да и судья всего лишь следит за соблюдением норм судопроизводства. Главную часть работы выполняют прокурор и адвокат. У нас дело обстоит по-другому. Суд выносит совместное решение, в формировании которого на равных участвуют присяжные заседатели и профессиональные судьи. И все имеют право вмешиваться в ход заседания, задавая вопросы.